Студия Владимира Матецкого

СЕЙЧАС В ЭФИРЕ

Обзоры, новинки, музыкальные новости

26.11.2014 20:00
Большое интервью Павла Каплевича слушать скачать
"Критики - это не те люди, которые меня могут ранить". В гостях у Марии Голубкиной художник, продюсер Павел Каплевич.
в гостях: Павел Каплевич


ГОЛУБКИНА: Здравствуйте. Я - Мария Голубкина. У нас в гостях Павел Каплевич. Павел Михайлович, я даже не знаю, как сказать… Как сказать, кто?

КАПЛЕВИЧ: Здравствуйте. Здравствуйте.

ГОЛУБКИНА: Заслуженный деятель. Деятель - мне нравится. А деятель - потому что широчайшая…

КАПЛЕВИЧ: Широчайшей души человек.

ГОЛУБКИНА: Во-первых, души человек, а, во-вторых, возможностей. В каком-то интервью спросили: "Вы не боитесь, что ваша профессия как бы перестает быть актуальной?". Вы сказали…

КАПЛЕВИЧ: А какая?

ГОЛУБКИНА: Какая из них? Какая из них сейчас? Российский художник, продюсер театра и кино. И первый вопрос. Я прочитала, открывают памятник на Воробьевых горах Владимиру Красное Солнышко. Это что?

КАПЛЕВИЧ: Это очень странная история. Я везде выступал с тем, что я хочу "Рабочего и колхозницу" поставить там.

ГОЛУБКИНА: На Лубянке.

КАПЛЕВИЧ: И на Лубянке и на Воробьевых горах. У меня второй вариант. У меня был второй вариант - Воробьевы горы. Вдруг мне звонят… То есть это была моя идея - перенести памятник "Рабочему и колхознице" либо на Лубянку, либо поставить их на Воробьевых горах, с чем я выступил. Жене Асс я рассказал про это, и он меня очень поддержал, и так это все пошло среди народа. Вдруг мне звонят и говорят: "Павел Михайлович, вы ни придете, ни сниметесь?". На "Серебряном дожде" была, значит, программа какая-то, снималась. "Вот у нас тут сейчас дилемма: Владимира Красное Солнышко хотят поставить либо на Лубянке, либо на Воробьевых горах". Я подумал, что это розыгрыш. И я их послал. А сейчас ты мне про это говоришь. Интересно! Ну, хорошо, пускай поставят Владимира Красно Солнышко. Наверное, денег надо потратить. А кто художник этого памятника?

ГОЛУБКИНА: Я тоже заинтересовалась. Я пока еще не поняла. Но он будет большой очень такой.

КАПЛЕВИЧ: Ну, кто бы сомневался! Почему "Рабочего и колхозницу" нельзя туда перевести?

ГОЛУБКИНА: Но ее только что починили!

КАПЛЕВИЧ: Ну, починили, и перевезти туда.

ГОЛУБКИНА: Можно.

КАПЛЕВИЧ: Теперь там поставить вместо Владимира Красное Солнышко. Кто такой - Владимир Красно Солнышко? Даже если его очень хорошо сделают, он будет, как памятник Иисусу Христу в этом самом…

ГОЛУБКИНА: Вот! Как в Рио-де-Жанейро.

КАПЛЕВИЧ: В Рио-де-Жанейро.

ГОЛУБКИНА: Вот я и подумала. Да, он должен быть виден. Но я подумала: вот эта история про памятники… Мы говорили с Хазановым, я его спросила, как он относится к памятникам. Потому что мы нашли, что где-то в Челябинске поставили памятник Розенбауму, при жизни.

КАПЛЕВИЧ: Прекрасно!

ГОЛУБКИНА: И он как-то так рассердился. Он сказал: "Я бы обиделся!". Я говорю: "А еще в Одессе есть проспект Жванецкого". Он говорит: "Представьте себе: "Встречаемся на Жванецкого". И я говорю: "Ну, потерпит Розенбаум". Как вы относитесь к памятникам таким, сяким или вообще, - как это, как художник? У нас открываются памятники вождям. Что это значит вообще?

КАПЛЕВИЧ: Нет у меня к этому отношения. Если это талантливо, мне все равно, - памятник это художнику или деятелю политическому, как, например, сделан могильный памятник Хрущеву Эрнста Неизвестного. Это очень талантливо, понимаешь? Или как сделан "Рабочий и колхозница". Это очень талантливо.

ГОЛУБКИНА: Да, безусловно.

КАПЛЕВИЧ: А кому памятник…

ГОЛУБКИНА: Это неважно.

КАПЛЕВИЧ: Это Хрущеву памятник. Как бы я к нему ни относился, памятник потрясающий, понимаешь? Я так к этому отношусь. Или, скажем, я был в Мадриде, и я поехал в Эскориал, где находится мемориал, посвященный президенту бывшему… Муссолини?

ГОЛУБКИНА: В Мадриде? Муссолини у итальянцев.

КАПЛЕВИЧ: Ой, нет, Как его? Франко, Франко. Естественно, Франко. И, ты понимаешь, там грандиознейший памятник чудовищному человеку. И, кстати, там, в Испании не знают, как к этому относиться до сих пор. Там у них все время идут распри, потому что он требует огромного содержания. Это внутри пещеры, в пещере потрясающие проходы, какие-то лабиринты. И ты попадаешь в результате в огромный зал какой-то невероятный. А сама эта пещера находится в огромной горе. На вершине горы стоит огромный крест, в изголовье которого как будто бы несколько "рабочих и колхозниц" перемешались. Понимаешь? Какой-то совершенно вампучный, огромный, но по сути своей феноменальный по какой-то несуразности и силе впечатления, я бы сказал. Площадь огромная. Ну, как? Ну, что делать? Вот это Франко.

ГОЛУБКИНА: От памятников пойдем дальше. К критике. Мы сегодня тоже говорили с друзьями. Говорили о том, как же мы относимся к критике? Можем мы ее слушать, воспринимать ее спокойно, или вызывает у нас какую-то негативную реакцию? Я знаю, например, были такие случаи (по-моему, с Эфросом), что у него чуть ли ни инфаркт был однажды, когда он прочитал критическую статью. Я знаю, что вы, Павел Михайлович, человек ранимый. Ну, мне так кажется, по крайней мере.

КАПЛЕВИЧ: Ну, так скажем, я ранимый, но критики - это не те люди, которые меня могут ранить.

ГОЛУБКИНА: Но может даже неожиданно вдруг задеть что-то. И ходить с этим долго…

КАПЛЕВИЧ: Нет! Нет! Это вообще не про меня. Нет, нет. Забыли, простили, пошли дальше. "Собака лает, ветер носит". Я так к этому отношусь.

ГОЛУБКИНА: Но я имела в виду, ранимый в смысле - душа нежная.

КАПЛЕВИЧ: Нет. Я больше тебе скажу. Если меня хвалят, например, то, что я сделал, ругают - это мне еще больше не нравится. Лучше бы не хвалили или вообще… Я одному (царствие ему небесное) критику, который сейчас уже не может ничего сказать…

ГОЛУБКИНА: Отомстить.

КАПЛЕВИЧ: Который писал про мои спектакли, например, так, что "настоящим режиссером спектакля (такой-то) является не режиссер такой-то, а художник Каплевич". Когда он в очередной раз такую формулу вывел, я к нему просто подошел и сказал: "Если ты еще раз это сделаешь…".

ГОЛУБКИНА: Дам по морде.

КАПЛЕВИЧ: Ну, да. Но он оказался плохого здоровья, он умер, к сожалению.

ГОЛУБКИНА: Это не Вадик был Михалев? Нет?

КАПЛЕВИЧ: Нет, нет! Вадик, кстати, был очень расположен. Это был Саша Соколянский. И он перестал так писать. Потому что он ссорил с режиссерами меня. С нашим знакомым Романом Козаком такая была ситуация. Вот так он писал, например.

ГОЛУБКИНА: А вы с Ромой тоже что-то делали, с Козаком?

КАПЛЕВИЧ: С Ромой вообще все лучшие его спектакли делали мы вместе, пока мы ни расстались.

ГОЛУБКИНА: Да? Почему-то я-то застала Рому уже в тот период, когда вы…

КАПЛЕВИЧ: Ты маленькая была в тот момент. Я с ним делал и "Елизавету Бам". Я сделал с ним "Маскарад", "Банан". То есть лучшие его спектакли мы делали вместе.

ГОЛУБКИНА: Это правда.

КАПЛЕВИЧ: "Елизавета Бам" - это была его первая такая постановка большая, по Хармсу он делал.

ГОЛУБКИНА: Но я, к сожалению, видела только видео этих спектаклей.

КАПЛЕВИЧ: И мои почти дебюты это были. Ну, "Маскарад" - это уже было попозже. С Сашей Феклистовым. И "Банан", уже когда Балуев, Суханов, Шанина, Гаркалин. Был потрясающий, кстати, спектакль "Банан". Это вот на самом старте кооперативного как бы театра. Когда мы находили сами деньги. Валентина Панфилова нам помогала, Валентина Тихоновна. Так что мы много работали когда-то. Пока нас ни рассорили практически журналисты.

ГОЛУБКИНА: Вот, кстати!

КАПЛЕВИЧ: Ну, не рассорили. Не меня, а его со мной. Понимаешь? Вот такого рода формулировками.

ГОЛУБКИНА: Ну, как можно обижаться друг на друга, если вам вместе интересно? Или это просто наступает такой момент с людьми? Вот я наблюдаю…

КАПЛЕВИЧ: В данном случае, когда это может сработать, понимаешь? Вот такие вещи могут сработать. Может быть, это был повод? Может, либо была последняя капля, понимаешь?

ГОЛУБКИНА: Ну, я не понаслышке знаю характер ваш такой резкий очень. Я тут прочитала в каком-то интервью, мне это очень понравилось, я хотела зачесть…

КАПЛЕВИЧ: За честь, взять за честь.

ГОЛУБКИНА: Здесь зачесть и прочесть. "Вы считаете, что нормально, когда человек может себе позволить расслабиться таким образом, что срывается и кричит на некоторых? Например, на друзей?" - "Нет, это не нормально. Я вчера наорал на свою ученицу, а потом у нее был страшный срыв. Ой, но она, конечно, была отчасти виновата, но не на тот градус, на который получила. Я потом страдал ужасно!". То есть все-таки это вызывает страдания? Потому что я иногда вижу какую-то реакцию… Я, кстати, говорила, скажу честно, Маше - своей сестре - я говорю: "Маш, как ты можешь общаться с Павлом Михайловичем, он все время вдруг ни с того, ни с сего начинает скандалить?"

КАПЛЕВИЧ: А она что сказала?

ГОЛУБКИНА: А она говорит: "А я нормально". Она же нормальная, она же прозрачная всегда.

КАПЛЕВИЧ: Она прозрачная, во-первых. Во-вторых, ты знаешь, есть люди, которые либо этого не замечают во мне, либо я на них так не реагирую.

ГОЛУБКИНА: А вот что это?

КАПЛЕВИЧ: У меня есть, например, скажем, Лена Зайцева, подруга моя, с которой я работаю, главный художник Большого театра по костюмам. Когда ей, а ей-то часто говорят среди нашего общества, она говорит: "У меня не было, мы 10 лет общаемся, тесно общаемся, работаем, отдыхаем вместе", - она говорит, - "я никогда не слышала этого". Понимаешь? Балуев, например, Сашка, он тоже никогда меня таким не видел.

ГОЛУБКИНА: А что это, такая защитная реакция?

КАПЛЕВИЧ: Ну, просто есть люди, на которых я так реагирую. Нет, стараюсь себя сдерживать, конечно, уже давно.

ГОЛУБКИНА: Но раньше было больше?

КАПЛЕВИЧ: Ну, естественно. Но, ты знаешь, это еще от ситуации жизненной зависит, в каком ты периоде своем жизненном, понимаешь? То есть, как ты к своему здоровью относишься, допустим. Я сейчас, например, такое лекарство принимаю, которое мне дает возможность стабильно существовать. И принимаю много-много лет уже его, например. Цепочка аминокислот, понимаешь? И эти аминокислоты: ты их поддерживаешь в одном состоянии или в другом, понимаешь? Вот, я стараюсь так, чтобы не срываться. Держу себя, стараюсь.

Полностью интервью слушайте в аудиофайле.