Иновещание

СЕЙЧАС В ЭФИРЕ

Vasily’s weekend. День 283

скоро в эфире

28.02.2012 16:00
Интервью Александра Вайнштейна слушать скачать
В студии продюсер, журналист, телеведущий Александр Львович Вайнштейн.

МИТРОФАНОВА: Александр Львович Вайнштейн – продюсер, журналист, телеведущий.

ВАЙНШТЕЙН: Добрый вечер.

МИТРОФАНОВА: Это в прошлом или в настоящем?

ВАЙНШТЕЙН: Прошлого не бывает.

МИТРОФАНОВА: Да?

ВАЙНШТЕЙН: Да. Все, что со мной, это со мной навсегда.

МИТРОФАНОВА: Ох! Вы еще и китаец.

ВАЙНШТЕЙН: И философ.

МИТРОФАНОВА: Да, я и хотела так сказать, но получилось…

ВАЙНШТЕЙН: Ну, китаец меня тоже устраивает.

МИТРОФАНОВА: Китайский философ, да. Как там? "Прошлое забыто, будущее закрыто, а настоящее – это, что настоящее". Хорошая мудрость.

ВАЙНШТЕЙН: Да? Как я вам планку задал сразу, тяжело вам будет.

МИТРОФАНОВА: Да эта планка в мультике была "Кунг-фу панда".

ШЕЛЕСТ: "Оглядываясь на прошлое, не познаешь будущее". Как-то так еще было.

ВАЙНШТЕЙН: Так, да?

ШЕЛЕСТ: Ну, что-то в этом духе.

ВАЙНШТЕЙН: Это, видимо, лозунг сейчас предвыборный.

ШЕЛЕСТ: И это тоже.

МИТРОФАНОВА: Может, и вы предсказывать умеете?

ШЕЛЕСТ: А за кого вы, кстати, пойдете голосовать? Вот такой сразу вопрос.

МИТРОФАНОВА: Никто не отвечает.

ШЕЛЕСТ: Нет. Вот удивительно, что сейчас, в данный момент этот вопрос перестал быть интимным. Вы знаете, как раньше, про свое вероисповедание и за кого ты голосуешь никого не интересовало.

ВАЙНШТЕЙН: А почему? Нет, если бы вы меня спросили, пойду ли я голосовать, сначала.

ШЕЛЕСТ: А, вон оно что!

ВАЙНШТЕЙН: Да. А вот если я пойду голосовать, то думаю, что буду голосовать за Прохорова.

ШЕЛЕСТ: Просто симпатичен или программа интересна?

МИТРОФАНОВА: Просто баскетбол нравится.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, просто я считаю, что он вполне адекватен той должности, на которую сейчас претендует.

ШЕЛЕСТ: А должность – директор страны. Он же так себя позиционирует, что России нужен не царь, а директор.

ВАЙНШТЕЙН: Хотите поговорить про политику? Можем поговорить.

МИТРОФАНОВА: Я – нет.

ШЕЛЕСТ: Нет. Хотя тут просят высказать ваше мнение о дебатах кандидата в президенты и народной артистки СССР, которые произошли буквально вчера. Это уже все обсудили, все высказали свое мнение по этому поводу. Вот вы что скажете?

МИТРОФАНОВА: А вы смотрели вчера это?

ВАЙНШТЕЙН: Да. Вы знаете, я, когда сейчас ждал ваш эфир, я слушал Жириновского, он выступал на "Эхо Москвы" сейчас. Это был совершенно другой Жириновский. Никакого хамства, спокойный, рассудительный и даже говорил неглупые вещи.

ШЕЛЕСТ: "Кружевник", как назвала его Пугачева.

ВАЙНШТЕЙН: А вчера то, что происходило, я считаю, что это изначально надо понимать: или надо туда идти с готовностью бить по лицу, или не ходить вообще.

МИТРОФАНОВА: На дебаты?

ВАЙНШТЕЙН: Ну вот вчера конкретно, ясно же было, как он себя ведет на дебатах. Потому что то, что происходило вчера, это какая-то разборка в подворотне, это дворовая разборка, а в дворах свои законы. Поэтому приходить на телевидение и не будучи готовым соблюдать эти законы, ну бессмысленно. Я считаю, что там не было вариантов.

МИТРОФАНОВА: Ну а кто-то победил? Я просто не смотрела, к сожалению.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, ну как, когда один человек все время хамит, кричит, а другие пытаются интеллигентно задать ему вопрос, поэтому там история достаточно неоднозначная. Хотя, мне кажется, с точки зрения рейтинга Прохоров вчера набрал, наверное, потому что очень много народу посмотрело. Но в общем это все вызывает, конечно, омерзение, сам по себе уровень разговора, даже не поведение Жириновского, а уровень разговора вызывает, конечно, омерзение и удивление. Удивление уже ничего не вызывает, конечно, в России, но это достаточно печально, что на таком уровне вообще проходит главное политическое событие. Именно уровень, причем, я говорю уровень по всем направлениям, не с точки зрения даже дебатов конкретных вчерашних, а вообще по всем направлениям. На мой взгляд, это что-то неимоверно печальное.

ШЕЛЕСТ: А вообще вам нравится, что сейчас происходит такая вот прямо очень активная политическая борьба, в общем, как-то все зашевелились, понасоздавали этих шоу, в Интернете запустили тоже кучу каких-то интересных программ с дебатами и обсуждением.

ВАЙНШТЕЙН: Я не думаю, что об этом надо рассуждать в категориях "нравится – не нравится", я думаю, что надо рассуждать в категориях "полезно – не полезно для страны". Для страны это, безусловно, полезно, это какой-то сдвиг. На что это повлияет? Посмотрим. То, что это уж очень активная политическая жизнь, я бы не сказал. Активная – это когда не раз в месяц выходят на демонстрации, а между этим отдыхают три недели, а когда это, наверное, происходит каждый день. Но то, что она оживилась, это, безусловно, и это полезно.

МИТРОФАНОВА: А вот молодым людям, совсем таким юным, детям… У вас дочь тинейджер или нет еще? Или она не интересуется? Со скольких лет, интересно, дети реально у родителей спрашивают: а что происходит? Если дети интегрируются в жизнь.

ШЕЛЕСТ: Начинают включаться в общественную жизнь.

ВАЙНШТЕЙН: Достаточно рано, я думаю, с 10-11 лет. Ну, не то, чтобы включаться, но уже понимают, о чем речь, уже понимают. У меня дочь, допустим, когда видит (не хочу называть фамилию, просто потому что это не мое мнение, а ее) кого-то по телевизору, она говорит: а что ты его все время слушаешь, с ним все ясно. И идет дальше. Вот поэтому им иногда надо гораздо меньше, чем нам кажется. Две-три фразы, и они все понимают.

МИТРОФАНОВА: Просто мое детство было, когда был Леонид Ильич уже немощный. И это было так жестко. Может быть, оно меня отвратило, вот меня, конкретного человека, от такой политической именно активности.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, ну отвращает в основном что? Отвращает цинизм и лицемерие. Но это все осталось – и цинизм, и лицемерие. Слава богу, что сейчас какой-то первый слой прорвался, первый слой я имею в виду защиты этого цинизма и лицемерия, самый поверхностный, он пока снят. Но посмотрим, что будет происходить. Я вообще к этому по-другому отношусь, потому что с теми, кто представляет власть, ну вроде все понятно: власть и есть власть, тем более, что мы уже несколько лет или десятилетий даже наблюдаем, собственно говоря, и могли уже изучить, что кто из себя представляет. А вот у меня больше вопросов вызывают те, кто против власти, потому что тут самое главное, чтобы, если они эту власть получат, они бы не стали еще более авторитарны, чем те, которых они критикуют. Вот это вот важно для страны. А там есть люди (я просто их знаю персонально), там есть люди, у которых такие зачатки есть, я с ними сталкивался в жизни. Поэтому проблема России гораздо шире, чем сменяемость власти. Проблема России, на мой взгляд, вообще в интеллектуальном потенциале, если уж так мы в вашей передаче…

МИТРОФАНОВА: В "Санта-Барбаре" это, конечно, впервые.

ВАЙНШТЕЙН: Я ее редко слушаю, хотя очень мне нравится, как вы ведете. Но вот интеллектуальный потенциал страны, мне кажется, это самое главное, что сейчас вызывает очень большую озабоченность. Как мне кажется, это мое ощущение. И вот все лица, которые сейчас на первый план выходят, они, в общем, в большинстве своем (не все, безусловно), но большинством своим эти опасения подтверждают. Потому что вот даже в этой оживившейся политической жизни мы не видим ни ведущих ученых, ни ведущих военных, ни ведущих философов, ни ведущих писателей (кроме Акунина), и мне кажется, это тревожно.

МИТРОФАНОВА: Да, в основном это актеры, артисты.

ВАЙНШТЕЙН: Дай бог, чтобы журналисты, которые должны быть вроде бы на острие событий, на острие пера, хорошо, если они, как ледокол, вот этот фарватер очистят, и за ними кто-то потянется. Ну, безусловно, должны подойти какие-то люди, которые олицетворяют интеллектуальный потенциал страны. Если он вообще еще есть.

ШЕЛЕСТ: Интересно.

МИТРОФАНОВА: Ну да. Я вообще философа в последние разы даже и не вспомню, так, чтобы реально был человек, который вот прямо философ.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, ну должны же быть какие-то маяки, какой-то камертон… Ну, уже банальное сравнение, но Лихачев, Сахаров. Да, какие-то маяки должны быть. Я не говорю даже по величию, я говорю хотя бы по нравственному потенциалу. Потому что ведь проблема-то в чем? Ну как в стране изначально, изначально, начиная с 17-го года, с криминальным мышлением и менталитетом, который через все эти годы прошел до сегодняшнего года, ну как в нем может родиться что-то настоящее? Ну это криминальная страна.

МИТРОФАНОВА: Ну, Солженицын же когда-то родился.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, отдельные представители – да, которые появлялись вопреки, которые сражались. Но в целом, если брать, эта страна изначально была заложена с криминальным менталитетом, с криминальным мышлением, потому что, начиная от насильственного власти и так далее, и так далее, и так далее. Об этом можно долго говорить, но это не в вашей передаче, если хотите.

МИТРОФАНОВА: Ну, хозяюшкам тоже иногда интересно.

ВАЙНШТЕЙН: Но вот интеллектуальный потенциал, как мне кажется, интеллектуальное лидерство, интеллектуальный какой-то ориентир, он обязательно должен быть. И если он не появится в ближайшее время, я боюсь, что это все вот на таком уровне разговора…

МИТРОФАНОВА: Как у Жириновского…

ШЕЛЕСТ: И закончится.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, Жириновский – это даже не уровень разговора, я имею в виду более широкий уровень разговора. Он, если честно, он какой-то такой… ну, уровень разговора общеобразовательный, я бы так сказал, не достойный тех проблем и тех задач, которые сейчас вызваны временем. Но это, кстати, общая тенденция, мне кажется, не чисто российская. Если вы посмотрите общемировую тенденцию, и там идет измельчение политических лидеров. Мне кажется, что политические лидеры и политический институт как таковой, он вообще практически перестал или перестает существовать. Ну, может быть там… не хочу лидеров мировых называть, но, может быть, один-два на весь мир осталось, вот именно как политический институт, как мессианство. А все остальные – это просто…

МИТРОФАНОВА: Бизнесмены.

ВАЙНШТЕЙН: Бизнесмены в чем-то, в чем-то просто люди, которые…

МИТРОФАНОВА: Ну вот Ангела Меркель, она же чистый ангел, на наш взгляд издалека.

ВАЙНШТЕЙН: Согласен, согласен, да. Вот я ее и хотел…

МИТРОФАНОВА: Мне кажется, ей вообще ничего не нужно. Она мама, по большому счету.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, так трудно судить, из "Санты-Барбары" трудно судить, нужно что-то или нет. Но по делам и поступкам она, безусловно, по крайней мере, моральный авторитет – безусловно, безусловно. Ну, по крайней мере из того, что мы знаем. А вот этого и не хватает. Потому что нельзя ничего построить, если ты сам не являешься моральным и нравственным. Я вообще считаю, что нравственность, она во главе угла – то, о чем сейчас вообще никто не говорит. Говорят о чем угодно, только не об этом. Пока нравственные (я даже не говорю моральные, моральные – это немножко другое), вот именно нравственные когда ориентиры и нравственность не поставится во главу угла, ничего не произойдет. И второе, что очень важно, и то, что, мне кажется, тоже сейчас очевидно, это вот общеобразовательный или общекультурный уровень. Потому что общая культура очень упала – культура дискуссий, культура вообще, культура общества. Вот мне кажется, это очень важно. И вот все эти разговоры… Меня очень удивляет, когда все политики (мне даже странно, как они это не понимают)… Вот даже я, который ну что-то там в жизни все-таки видел, слышал, но я в этих процентах, на слух по крайней мере, ну два процента ВВП, полтора процента ВВП… Почему люди нечеловеческим языком говорят? Почему нельзя сделать так, чтобы было понятно, что на культуру отпускается столько-то, а на образование отпускается столько-то, на медицину отпускается столько-то. И столько, сколько это нужно для того, чтобы началось какое-то достойное развитие этих областей. А когда говорят в процентах, ну это просто уход от проблемы, больше ничего.

ШЕЛЕСТ: А вот в связи с потерей интеллекта и нравственности России сейчас телевизор… Вот я телевизор так, как я смотрю его сейчас, не смотрела никогда в своей жизни.

ВАЙНШТЕЙН: Безусловно.

ШЕЛЕСТ: То есть я встаю – я включаю, я ложусь – я включаю телевизор, и я постоянно варюсь вот в этих политических дебатах, но мне это интересно – посмотреть, что это за люди.

ВАЙНШТЕЙН: Просто вам лежа, может быть, удобнее смотреть.

ШЕЛЕСТ: И, может быть, так, да. Понять, что они хотят, куда они ведут мою страну. Но ведь для большинства людей это что – это все-таки развлечение, вот эти шоу? Или люди действительно стремятся понять?

ВАЙНШТЕЙН: Нет, конечно, стремятся. Я думаю, что вообще недооценивать, как это часто принято, ну будем говорить "российский электорат", а имеются в виду люди, я считаю, что очень неправильно и, может быть, даже немножко опасно. Люди, вот я привел пример детей, и точно так же все. Это нам кажется, что никто. Все говорят: а, 100 километров от Москвы, никому ничего не интересно. Я думаю, что интересно. Я думаю, что есть очень, даже в массе если брать, достаточно смышленые и нормальные люди, которые все понимают. Потому что это же все касается жизни. И если бы это касалось каких-то космических проблем – это одно, а это жизни касается, с которым каждый день сталкивается.

ШЕЛЕСТ: Да. Тогда позволю себе бросить камень в продюсеров. Значит, они пытаются создать из этих политических дебатов некое развлекалово именно.

ВАЙНШТЕЙН: Имеется в виду продюсеры страны?

ШЕЛЕСТ: И продюсеры страны в том числе, и продюсеры именно вот этих политических шоу.

ВАЙНШТЕЙН: Кстати, хорошая история, хорошая идея – генеральный продюсер страны. Хорошо звучит, да.

МИТРОФАНОВА: Папа Всея Руси, вон у Ольги в передаче сказали.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, я не думаю, что это продюсеры.

ШЕЛЕСТ: Ну как, они же все равно: а давайте пригласим Жириновского, потому что Жириновский будет кричать, и таким образом…

ВАЙНШТЕЙН: Нет-нет-нет, это немножко другое. Когда мы говорим о политических шоу на каких-то каналах, куда приглашают в том числе гостей, и в том числе, как пример, Жириновского (можно много примеров приводить), это да, это подбор продюсеров, редакторов и так далее. Но когда сейчас идут официальные дебаты, в них могут участвовать только кандидаты, поэтому здесь продюсеры ни при чем. А то, что все завязано на рейтинге, к сожалению, завязано. Мне это очень не нравится, но что делать?

ШЕЛЕСТ: А что вы вообще смотрите по телевизору, вот что вам интересно? К чему вы стараетесь успеть?

ВАЙНШТЕЙН: Мне кажется, что очень интересный канал сейчас сделал Шумаков (я имею в виду "Культуру"), и иногда "Спорт". В общем, какие-то общеполитические программы мне совершенно не интересно смотреть.

МИТРОФАНОВА: Я все ищу, на канале "Россия" пару недель назад, на "России 1" было интервью, французский журналист как раз интервью брал у Солженицына, это было в году, когда он еще не вернулся.

ВАЙНШТЕЙН: Совершенно верно, да.

МИТРОФАНОВА: Вот впервые в жизни я вставляла спички себе в глаза, я себя щипала, чтобы… Ну, просто я усталая до этого была. Но я ничего гениальнее не слышала в своей жизни!

ВАЙНШТЕЙН: Совершенно верно. Причем, и с той, и с другой стороны. И с точки зрения журналиста тоже, что очень важно.

МИТРОФАНОВА: Иностранца.

ВАЙНШТЕЙН: Да, конечно. Это известный очень французский ведущий, и он действительно брал у Солженицына очень большое интервью, когда он еще жил в Америке. И сейчас это показали в полном виде просто, было приурочено к юбилею. Но это, кстати, тоже говорит о том, что…

МИТРОФАНОВА: Это было самое лучшее, что я видела вообще когда-либо и слышала.

ВАЙНШТЕЙН: Вот я предлагал некоторым людям на некоторых каналах вот такой, как хард-рок, такой жесткий диалог, но мне все отвечают одно: да, там с твоей стороны все будет нормально, а кто придет, кого звать? Не секрет же, что существуют списки, кого звать, кого не звать. С кем разговаривать? Телевидение – такая история непростая, сейчас у меня определенный опыт есть, небольшой, но есть, и с пятым каналом в том числе.

МИТРОФАНОВА: Ну а вот это общественное телевидение? Или это пока разговоры, разговоры и разговоры?

ВАЙНШТЕЙН: Нет, общественное телевидение как идея, она, наверное, неплохая. Но я не очень понимаю, как ее можно реализовать в условиях России, но начать неплохо было бы, наверное. Наверное. Ведь опять все упрется в то, кто будет в этом общественном совете, кто это будет определять. Мы же с Марса, с Луны, я не знаю, с этого озера, которое пробурили сейчас на четыре километра, мы же людей оттуда не достанем и не посадим, это же все мы. Ну вот мы с вами придем в этот общественный совет, но у нас тоже есть какие-то пристрастия.

ШЕЛЕСТ: А как это происходит? То же Би-би-си – общественное телевидение.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, там так и происходит.

ШЕЛЕСТ: Общественный совет?

ВАЙНШТЕЙН: Ну, тоже, понимаете, совсем независимым невозможно быть от реалий. Но, безусловно, то, что происходит сейчас, это вне пределов просто нормального понимания любого. Но это всех устраивает, с точки зрения телевизионщиков, с точки зрения, наверное, руководства, с точки зрения рейтингов, прибылей и так далее. Хотя поменять это, на мой взгляд, достаточно просто. Просто нужна политическая воля. Я вообще не понимаю, почему надо, если честно, бояться телевидения. Потому что, ну хорошо, будет там две-три-четыре какие-то острые политические программы. Ну и что? Вот сейчас мы видим ситуацию, которая возникла без всяких политических программ, без всякого телевидения, без всякой остроты на телевидении. Просто за счет того, что люди поняли, что их обманули. Поэтому фактор телевидения, мне кажется, он немножко из прошлой жизни. Мне сдается, что этот фактор те люди, которые выстраивали политику на следующий период, они немножко не учли. Мне кажется, что очень многие из них вообще остались в прошлой жизни, сейчас все изменилось.

МИТРОФАНОВА: Ну, так и люди тоже.

ВАЙНШТЕЙН: Почему я еще говорю про Прохорова? Потому что Прохоров в принципе (я представляю, сколько сейчас меня, наверное, будут обвинять по поводу… как кричал Жириновский, что все проплачено, я Михаила Дмитриевича знаю не близко, но мы знакомы), он просто из этой жизни, как мне кажется, он соответствует времени, он со-временник. А мы все немножечко из Советского Союза. А те, кто из Советского Союза, у них совершенно другие мозги, другой менталитет, другие представления, криминальное мышление, все по-другому.

МИТРОФАНОВА: Так мы – это же вся страна, это огромнейшая страна на карте, я с ребенком сейчас изучаю географию.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, это не вся страна, это не вся страна. Потому что выросло уже поколение, которое не из Советского Союза. Выросло поколение Интернета, выросло поколение, которое не знает, что такое пионерская организация. Выросло поколение, которое не знает, кто такой Ленин.

МИТРОФАНОВА: Так он на Красной площади лежит, Ленин.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, я думаю, что есть поколение, которое не знает, что такое и Красная площадь. Я не думаю, что это плохо. Поэтому мне кажется, что вот эта со-временность – это очень важно, очень важно соответствовать времени. Потому что если ты времени не соответствуешь, это то же самое, что я бы сейчас начал обсуждать, ну не знаю, проблемы каких-нибудь ночных клубов или… ну, любая тема, мода для молодежи, там еще что-то, да?

ШЕЛЕСТ: То есть вы не современный человек?

ВАЙНШТЕЙН: Нет, я современный человек. Я просто отдаю себе отчет, что есть темы, в которых молодые люди разбираются гораздо лучше, чем я. Они лучше это чувствуют, может быть, не разбираются, а чувствуют. Понимаете, вот это чувство – это же очень важно, особенно в политике.

МИТРОФАНОВА: Все, кроме медицины.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, это же интуиция, это же все на инстинктах, это надо чувствовать. Политик – это в первую очередь инстинкт и ощущение времени. Вот если это теряется, то тогда мы потихонечку приходим в тупик. Вот мне так кажется. Это как в спорте. Есть гениальные люди, которые только на инстинкте, их мало.

МИТРОФАНОВА: Это и в музыке так. Второй раз могут не сыграть так, как сыграли.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, в музыке – нет, в музыке это все-таки не инстинкт, в музыке это что-то какое-то такое озарение. А здесь, когда ты не понимаешь, как ты это делаешь, ты это делаешь просто потому, что ты гений. Вот и все. А есть люди, которые трудом в спорте доказывают, что они могут быть хорошими. А есть, которые гениальные. В этом разница. То же самое и в политике.

ШЕЛЕСТ: Вон оно как! Да?

МИТРОФАНОВА: Оль, ты пойдешь в политику все-таки после передачи страшно умной?

ШЕЛЕСТ: Обязательно.

ВАЙНШТЕЙН: Загрузил вас? Давайте про легкое, про секс.

МИТРОФАНОВА: Давайте!

ШЕЛЕСТ: Про секс-символы? Интересно! Ну что вы все о политике и политике, в самом деле?

МИТРОФАНОВА: Действительно. Давайте о футболе.

ВАЙНШТЕЙН: Давайте.

МИТРОФАНОВА: Женском пляжном. А, кстати, наши, мужская сборная….

ВАЙНШТЕЙН: Это хороший вид спорта – женский пляжный футбол. Такого еще нет, но совместить можно, да.

ШЕЛЕСТ: Хорошая идея опять же.

МИТРОФАНОВА: А мужской есть. Кстати, хорошо они выглядят.

ВАЙНШТЕЙН: Мужской есть. И женский есть пляжный волейбол, а мужской футбол.

МИТРОФАНОВА: Так я же и видела. И наша футбольная сборная выиграла чуть ли не мира по пляжному футболу.

ВАЙНШТЕЙН: Именно мира, именно мира, да. Замечательно.

МИТРОФАНОВА: Я была потрясена. И я еще так прокомментировала дяде Пете своему, говорю: слушай, вон мужики у себя на лимане натренировались, по пьяни там: "давай футболян – ну давай…"

ВАЙНШТЕЙН: Нет-нет, они как раз реально выиграли, молодцы! Это было не просто.

МИТРОФАНОВА: Да. Нет, конечно, это удивительно. И все-таки вот на песке могут, а вот на траве чего-то нет.

ШЕЛЕСТ: Никак пока. Алеша Попович тут как раз вас спрашивает про футбол: "Александр, знаю вас как человека, любящего футбол и хорошо в нем разбирающегося. Отсюда вопрос: как вы оцениваете шансы нашей сборной на предстоящем евро? Из группы хоть выйдем?" А то сегодня узбеки японцев победили. Вы знаете об этом?

МИТРОФАНОВА: Да. 100:1.

ШЕЛЕСТ: Первые в своей группе.

ВАЙНШТЕЙН: А ответ от Добрыни Никитича, что ли, если это Алеша Попович?

ШЕЛЕСТ: Ну да.

МИТРОФАНОВА: Он шифруется.

ВАЙНШТЕЙН: Футбол, кстати, любопытная тема. Ну, по поводу евро – это конкретный вопрос. Хотелось бы, чтобы вышла, хотя, если честно, 30 на 70 мой прогноз в пользу того, что не выйдут из группы.

МИТРОФАНОВА: Может, нанять этих, с пляжного?

ВАЙНШТЕЙН: Но, кстати, футбол – это в чем-то отражение, калька того, что происходит. Потому что, как мне кажется, процентов 30 все, что сейчас в футболе, имеет отношение к футболу. Все остальное к футболу вообще не имеет никакого отношения. То, что в футболе происходит я имею в виду. Это имеет отношение к бизнесу, к социалке, к политике, к трансферам, к зарабатыванию денег, но чисто к футболу отношение не имеет. И это очень опасная тенденция, потому что в том числе, как и во всех других областях, критическая масса людей, которые не профессионально разбираются в футболе, но в футбол сейчас пришли, мне кажется, эта критическая масса перешла какую-то красную точку, когда это уже разрушающий вектор, несмотря на внешнее и огромные вложения в футбол и так далее. Но чисто футбольная история, мне кажется, совершенно в другом состоит и суть футбола в другом. Поэтому это абсолютно тупиковый путь, как и во многом, вот пытаться за счет денег решить все проблемы. Это мы сейчас видим опять же и в избирательных кампаниях очень во многих, и в футболе в том числе. Это абсолютно тупиковый путь.

ШЕЛЕСТ: Да, то есть в результате тоже должен будет придти какой-то человек, который все перевернет.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, это вообще вопрос не в человеке, а вопрос в атмосфере, вопрос в среде, вопрос опять в том самом интеллектуальном уровне и потенциале, о котором я говорил. Потому что когда на поле, условно говоря, 11 футболистов, а из них двое не играют, еще вдевятером можно выиграть. А когда из 11-ти шесть непрофессионалов, то выиграть нельзя, это обречено. Вот мне кажется, что сейчас российский футбол, несмотря на все внешние атрибуты успеха якобы, мне кажется, он находится в очень серьезном кризисе.

ШЕЛЕСТ: Да и парней всех повозвращали – и Аршавин, и Павлюченко, все вернулись.

ВАЙНШТЕЙН: Они сами вернулись, потому что они хотят играть на Евро, им практика нужна. Но, кстати, то, что лучшие наши игроки, самые талантливые не могут там закрепиться, тоже говорит о том, что ничего хорошего в нашем футболе пока уж особенного не происходит. Потому что ни в одной из областей футбола – ни тренер, ни судья, ни игрок – никто из них не является ведущим с точки зрения общеевропейской и общемировой в своей области, они все ведомые. Нет никого, кто бы в мировом масштабе или в европейском масштабе был лидером. А как, если нету лидеров, как можно соответствовать? Вот только за счет того, что какие-то деньги совершенно неадекватные в футбол вкачиваются, и за счет этого создаются отдельные островки успеха. Я абсолютно убежден, что временного, потому что все время на этом существовать невозможно.

МИТРОФАНОВА: Но у вас давняя идея, что с юношеского спорта нужно начинать.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, это не у меня идея, это идея совершенно очевидная. И, наверное, это опять и происходит. Я просто сейчас про другое. Я опять же к тому, что пока вот такая атмосфера царит в футболе, ничего общего не имеющая с нравственностью и честностью, и чистотой (не во всем, но как я говорю, процентов на 70), ничего происходить не будет. Давайте о чем-нибудь веселом.

ШЕЛЕСТ: Мне кажется, если мы зададим вопрос про секс-символы, там вы тоже какие-то итоги подведете…

ВАЙНШТЕЙН: Нет…

МИТРОФАНОВА: Про нравственность. Про Киркорова (он, кстати, главный секс-символ), у него дочь родилась в Америке, он ее привез из Америки.

ВАЙНШТЕЙН: Хорошо, замечательно. Какое это имеет отношение к секс-символу, я не понимаю.

МИТРОФАНОВА: А потому что был рейтинг секс-символов. На первом месте Киркоров, потом Сергей Глушко, а на третьем – Владимир Владимирович Путин.

ВАЙНШТЕЙН: Да? Ну, хорошо. Может быть, я знаю даже эту девушку, кто это составлял, или мальчика, я не знаю.

ШЕЛЕСТ: Это люди, это народ. За МКАДом живут.

МИТРОФАНОВА: А меня волнует очень странный вопрос, все-таки это "Санта-Барбара". А правда, если вот этих парней, которые выиграли в пляжном… Или их поле меньше? Я все за них переживаю.

ВАЙНШТЕЙН: Риту как-то пляжный футбол зацепил.

ШЕЛЕСТ: Рокировку хочет провести.

МИТРОФАНОВА: Нет, ну если на них надеть кроссовки, так, может, они и не так могут бегать? Если они там в таких неудобных условиях играют… Хотя бы попробовать.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, в принципе, в принципе, то, что вы сейчас говорите, это во многом соответствует уровню понимания футбола тех людей, которые сейчас во многом в футболе существуют.

МИТРОФАНОВА: Обижать изволите, гражданин гость.

ВАЙНШТЕЙН: Поэтому, я думаю, углубляться мы в эту тему не будем.

МИТРОФАНОВА: Ну ладно.

ВАЙНШТЕЙН: Лучше всего про это сказал Аршавин (кстати, это комментарий где-то я видел его, то ли в «Твиттере», то ли где-то), он написал: "Смотришь, как играет Месси, и думаешь: зачем ты вообще пошел в футбол?" Понимаете? То есть это не значит, что в футбол не надо играть, но очень важно это понимать. Вот это то, что у нас не происходит. У нас это в кино происходит, на телевидении, в политике – везде. Должен быть какой-то ориентир, вот как я говорю, и очень важно понимать, кто ты, а кто этот ориентир, и свое реальное место. Вот когда ты свое реальное место понимаешь, ты можешь что-то сделать. А когда ты снимаешь, ну условно говоря, любое кино, и даже если оно собирает много денег, и ты считаешь, что из-за того, что оно собрало много денег, ты сделал хорошее кино… И уже все, кому не лень, снимают кино.

ШЕЛЕСТ: То есть у Месси тоже должно быть понимание, что он настолько гениален, насколько гениален, например…

ВАЙНШТЕЙН: Нет, Месси как раз гениален сам по себе. Таких, как Месси, всего-то – Марадонна, Месси и Пеле – их всего трое за всю историю было.

ШЕЛЕСТ: Ну так вот а как человек должен себя мироощущать?

ВАЙНШТЕЙН: Нет, я просто говорю о том, что, понимаете, вот мюзиклы, кино… ну, театр, наверное, немножко другая вещь, там все-таки вот какая-то кастовость сохранилась в хорошем смысле слова. Вот кому не лень, политика в том числе, вот все, кому не лень, туда пошли.

МИТРОФАНОВА: Вы сейчас про Ксению Анатольевну?

ВАЙНШТЕЙН: Нет. К Ксении Анатольевне, кстати, я с уважением отношусь, не только потому, что я с ней работал, а потому, что если вообще отвлечься от какой-то предыстории Ксении Анатольевны, которую в принципе она сейчас уже перебила, и просто почитать, что она сейчас говорит и пишет… Вот забыть, человек с амнезией пришел, просто открыл, видит молодую девушку, не знает фамилию и читает.

МИТРОФАНОВА: А неужели это возможно? Полностью абстрагироваться от того… Вот до 30-го января ты был вот таким, а вот тут я вот теперь такая…

ШЕЛЕСТ: Я вижу в этом исключительно конъюнктуру, вот честно.

ВАЙНШТЕЙН: Я не знаю, это вам лучше Ксению Анатольевну позвать, и она вам скажет, конъюнктура или нет. Я сужу по тому, что она пишет. Я абсолютно объективно. Мне все равно, кто это, я не западаю ни на фамилии, ни на должности, ни на что. Вот она пишет разумные вещи, иногда даже более острые, чем многие из них. Конъюнктура или нет – это вам лучше спросить у нее.

ШЕЛЕСТ: Так она и ответила! Ага!

МИТРОФАНОВА: Вот именно. Лучше пусть она выяснит, почему Николая Ивановича Вавилова расстреляли. Приговорили вообще к расстрелу, но его не расстреляли, потом заменили 20-ю годами .

ВАЙНШТЕЙН: То есть за это тоже Собчак отвечает?

МИТРОФАНОВА: Нет. Это тоже очень актуальный вопрос. И наша генетика просто в 43-м умерла. И от этого тоже зависит многое. У нас урожая нет, и вообще жрать нечего.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, я вам должен сказать, что у нас умерла не только генетика, умер генофонд. Вот это гораздо существеннее. Потому что, почему расстреляли Вавилова – это понятно. Потому же, почему расстреливали всех, на кого писали доносы, и, к сожалению, лучших представителей. Но весь генофонд уничтожили. Что мы сейчас хотим от нашей страны, если… Это должно пройти, наверное, два-три поколения, пока что-то изменится.

МИТРОФАНОВА: Ну, может, и так.

ШЕЛЕСТ: Ой, надоело ждать!

ВАЙНШТЕЙН: Да, это важно, да, это правда. Я тоже когда-то думал, что наши дети или наши внуки.

ШЕЛЕСТ: Доведется пожить, да?

ВАЙНШТЕЙН: Сейчас я тоже сомневаюсь, да.

МИТРОФАНОВА: Ну, я не знаю, я вот расстраиваюсь до такой степени, когда вот этих людей показывают, черно-белые кадры, как их всех чпокнули… Я рыдаю вообще…

ВАЙНШТЕЙН: А это то, о чем я говорил. Вот это то, о чем я говорил. Это значит, что у ваших детей еще не все потеряно, потому что у них нормальная мама. А многие же это вообще пролистывают и не учитывают. Я вообще не понимаю, вот как, условно, можно дискутировать с коммунистами всерьез, когда эти люди ответственны за то, что они сделали в стране, за убийства они ответственны.

МИТРОФАНОВА: Да.

ВАЙНШТЕЙН: Это все выводится за рамки, и продолжается спокойный разговор, как будто с нормальными людьми мы разговариваем. Ребята, вы должны признать, что члены вашей партии были убийцами. Вы это признайте, а потом говорите про свершения Великой Отечественной войны и обо всем остальном. Поэтому я, Рита, завидую вашей дочке, у нее нормальная мама.

ШЕЛЕСТ: Слушайте, начали за здравие, а кончили за упокой.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, давайте, пожалуйста. Вы же задаете мне эти вопросы про Вавилова. Это же не про секс-символ вопрос.

МИТРОФАНОВА: Хотя он был симпатичным.

ВАЙНШТЕЙН: Он был очаровательным, да, он был гениальным.

ШЕЛЕСТ: Ну вот, Рита… "Александр, вы участник проекта СНОБ. А пишите ли на "Снобе"? Что-то вас давно там не видно".

ВАЙНШТЕЙН: Я не участник проекта "Сноб", я просто член клуба "Сноб". Но я сразу сказал, что я там ни писать, ни комментировать ничего не буду.

МИТРОФАНОВА: Потому что вы не сноб.

ВАЙНШТЕЙН: Потому что мне просто приятно, так сказать, ходить на эти мероприятия, но я не могу найти в себе эмоции, чтобы что-то комментировать и писать. Ну, есть, наверное, люди, которые… Я не люблю вообще общаться в Сети, я общаться в Сети не люблю. И вообще я еще приверженец того, что самый интимный стиль общения – это все-таки письмо от руки.

МИТРОФАНОВА: Ой, какая тут у нас сегодня "Санта-Барбара"… Все до секс-символов дело не доходит.

ВАЙНШТЕЙН: Малибу практически. То есть секс-символы в студии практически. Как не доходит? Секс-символы в студии.

МИТРОФАНОВА: Вот! С этого все начиналось, когда мы задали друг другу вопрос…

ВАЙНШТЕЙН: Ну, мне меньше 60-ти.

МИТРОФАНОВА: Вот! Разве можно после 60-ти быть секс-символом?

ВАЙНШТЕЙН: Это я вам через несколько лет скажу.

ШЕЛЕСТ: Вот. Мы ведь запомним и спросим.

ВАЙНШТЕЙН: А я вообще не понимаю, что такое секс-символ. Понимаешь, секс – это же живое ощущение, это не символ. Секс не может быть символом. Секс может быть только вживую.

ШЕЛЕСТ: Здесь и сейчас, а не потом.

ВАЙНШТЕЙН: Здесь и сейчас. Ловлю вас на слове, Оля.

МИТРОФАНОВА: А, вот оно как…

ШЕЛЕСТ: Хорошо. Пока нас тут спрашивают про культурные события, которые вас потрясли за последнее время. Все что угодно – кино, театр, может быть, что-нибудь прочесть вы посоветуете?

ВАЙНШТЕЙН: Нет, ну могу сказать: "Меланхолия "и "Артист". Вот я от "Артиста" получил эстетическое наслаждение. Это вот я когда вспоминал Месси и Аршавина, вот это примерно то, что я испытал, когда я смотрел "Артиста" и "Меланхолию". Потому что это не значит, что не надо снимать кино, но это значит, что не надо снимать… Ну, не то что за это стыдно, потому что люди, которые это снимают, им не стыдно, им важно деньги посчитать, но по крайней мере хоть какой-то должен быть ориентир, хоть что-то.

МИТРОФАНОВА: Вот этого точно нет. Это мы дома все время обсуждаем.

ВАЙНШТЕЙН: Понимаете, и для меня это очень важно. Я лучше вообще не буду снимать. Вот у меня там есть сейчас идея двух проектов…

МИТРОФАНОВА: А кормить семью как? Вот кА к?

ВАЙНШТЕЙН: Ты знаешь, ведь чтобы быть нормальным человеком, я уже не говорю достойным, ведь не обязательно что-то делать, можно что-то и не делать, это тоже достаточно достойно, понимаешь? Но это просто опять вопрос эталона, уровня и так далее. Но вот из того, что сейчас мне на ум пришло, это вот два этих события, пожалуй, да. Ну, "Артист" и с точки зрения исполнения.

ШЕЛЕСТ: Заслуженно "Оскара" получил Дюжарден?

ВАЙНШТЕЙН: Думаю, что да. Я немножко за Бежо расстроился, что она не получила. Но бывает. Я, правда, только на "Оскаре" узнал, что она его жена, но это неважно.

МИТРОФАНОВА: Кого его?

ВАЙНШТЕЙН: Режиссера.

МИТРОФАНОВА: А, да-да-да, точно.

ШЕЛЕСТ: А в театр вы ходите, смотрите? Я общалась с друзьями, и для людей вот эта косность театра, который принадлежит одному человеку, одному художественному руководителю, уже неприемлема. То есть современный человек молодой, он уже не пойдет смотреть ни в "Современник", ни во МХАТ, будь это трижды классические постановки, ему это уже не интересно.

ВАЙНШТЕЙН: Знаете, ну тоже не так однозначно. Потому что вот мне кажется, и я просто знаю (у меня просто друзья, вот окружение брата), вот есть совершенно другая жизнь, которую, наверное, мы… не потому, что мы какие-то другие, а просто, может быть, мы с этим не сталкивались, она сама по себе идет. Люди ходят в библиотеки, люди ходят в театры, люди ходят в кино. И я не уверен, что там нету молодых. Там есть молодые. Вот я не часто хожу в театр, потому что сейчас не очень…

МИТРОФАНОВА: Нет, моя мама недавно была, говорит: бабули…

ВАЙНШТЕЙН: Да? Смотря в каком.

ШЕЛЕСТ: Ну невозможно же, 20 лет идет одна и та же постановка в театре, с одними и теми же артистами.

ВАЙНШТЕЙН: Согласен, абсолютно согласен. О чем я и говорю, что те люди, которые требуют перемен и сменяемости, не хотят у себя в своей области никаких перемен и сменяемости.

МИТРОФАНОВА: Даже в 7 часов вечера. Уж сколько просили, умоляли: перенесите на 9.

ВАЙНШТЕЙН: Нет, дело даже не в этом. Я сейчас вот о чем говорю. Может быть, у художников это немножко по-другому, может быть, руководитель театра и должен быть 20 лет, я не знаю. Но думаю, что тоже не всегда. Это тоже должно быть завязано на какой-то результат: популярный театр – хорошо, не популярный – уступить. И вот это очень важно. И вот так со всем. Так с директорами газет, так с руководителями телеканалов, так с руководителями театров. Ну если вы за сменяемость и за изменения, ну покажите пример!

ШЕЛЕСТ: Начните с себя. Ага, вот оно! Все очень просто.

ВАЙНШТЕЙН: Ну, вот мы здесь втроем сидит практически без работы, назначьте нас! А можно я в скобочке скажу: шутка! Чтобы люди поняли.

МИТРОФАНОВА: Нет, я тоже на одном месте 17 лет просидела. Мы же с вами работали на одной точке радио (не будем там вспоминать).

ВАЙНШТЕЙН: Почему? Радио "Максимум", замечательное было радио.

МИТРОФАНОВА: Ну так я там 17 лет сидела, как паучиха.

ВАЙНШТЕЙН: Нет-нет, я про другое. Вы сидели как профессионал, как один из лучших представителей своей профессии.

МИТРОФАНОВА: А, это да.

ВАЙНШТЕЙН: А я говорю про руководителей, от которых все зависит. Это совершенно разные вещи.

МИТРОФАНОВА: А, я же не руководитель, точно.

ВАЙНШТЕЙН: Да. А вы были… Профессионал – это как актер. Актер может служить и 20 лет, и 30 лет на одном месте, это хорошо.

МИТРОФАНОВА: А, ну ладно, успокоили меня.

ВАЙНШТЕЙН: Можно и руководить театром. Потому что у любого есть срок жизни, у любого творца, у любой команды, у любого политика – у любого. Но срок жизни кончается. Ну нельзя в 20, в 30, в 40 лет придти в театр и в 70 с теми же идеями. Ну не верю я в это, не верю! Косность.

МИТРОФАНОВА: Вот на этой оптимистической ноте мы прощаемся.

ШЕЛЕСТ: Спасибо большое за интересную и содержательную беседу.

ВАЙНШТЕЙН: Да. Через несколько лет зовите, я вам скажу после 60-ти, что будет происходить с секс-символом.

ШЕЛЕСТ: Можно ли быть секс-символом. Ну а у нас секс-символ навсегда Барбара Стрейзанд с песней Woman in Love.

МИТРОФАНОВА: Кстати, ее показали, она перед "Оскаром" что-то говорила. Она хорошо по-прежнему выглядит.

ШЕЛЕСТ: Да? То есть красивая?

МИТРОФАНОВА: И умная.

ШЕЛЕСТ: По-прежнему. Ну надо же!

ВАЙНШТЕЙН: Я ей завидую.

ШЕЛЕСТ: Вот секс-символ!

МИТРОФАНОВА: На все времена!

ВАЙНШТЕЙН: Спасибо. До свидания.