Физики и лирики

СЕЙЧАС В ЭФИРЕ

100 минут. Современное искусство. Дизайн

18.04.2011 21:05
Тележурналист Жанна Агалакова – о выходе своей первой книги и о любви к Франции слушать скачать
Тележурналист Жанна Агалакова – о выходе своей первой книги и о любви к Франции
ШЕЛЕСТ: Сегодня у нас в гостях тележурналист Жанна Агалакова. Жанна, здравствуйте.
АГАЛАКОВА: Добрый вечер.
ШЕЛЕСТ: Спасибо, что пришли, спасибо, что приехали издалека. Сегодня мы будем говорить о книге, которая вышла, я так понимаю, пока только в России или во Франции тоже?
АГАЛАКОВА: О, я бы мечтала, чтобы ее перевели на французский язык. Нет, она вышла в России, но я ее даже в руках еще не держала. Только что прилетела, и она, по-моему, только-только отгружается в магазины.
ШЕЛЕСТ: Вот это да!
КОМОЛОВ: А как называется?
АГАЛАКОВА: А называется очень заковыристо (шучу, конечно), называется ╚Всё, что я знаю о Париже╩.
ШЕЛЕСТ: То есть за рамки Парижа вы никуда не выезжали и не выходили.
АГАЛАКОВА: Нет, нет, там есть такие небольшие вылазки куда-то в провинцию.
КОМОЛОВ: Ну, как Люберцы, Химки.
АГАЛАКОВА: Да, но только французские.
ШЕЛЕСТ: Это книга именно о Париже как о городе, как об архитектурном каком-то монументе? Или все-таки о людях, о том, как люди живут, как французы живут?
АГАЛАКОВА: И то, и другое, и третье, и десятое. Это авторский путеводитель по городу, который советует, где лучше поесть, где лучше купить, где лучше отдохнуть, где сэкономить, а где лучше потранжирить. Ну, и плюс еще такие журналистские байки, истории, которые произошли со мной на самом деле, забавные, смешные, потому что люди приезжают в Париж главным образом в отпуск, и чтобы их не грузить проблемами, а, наоборот, рассказать легко об этих французах.
ШЕЛЕСТ: Да, но вы-то в Париже, собственно, не в отпуске, вы там живете и работаете. Как давно, кстати?
АГАЛАКОВА: Вот уже шестой год. Так что это плод таких пяти с половиной летних наблюдений.
КОМОЛОВ: А до этого в Париже вы были?
АГАЛАКОВА: Да, конечно, бывала в Париже. Мой самый первый приезд в Париж был весьма драматичным. Я ехала из Москвы, а мой будущий супруг ехал из Рима, и мы встречались там на площади перед Нотр-Дамом, это было очень красиво, – и в первую же ночь у нас украли все деньги, мы остались без денег.
КОМОЛОВ: Прямо у Нотр-Дама?
АГАЛАКОВА: Нет, украли не у Нотр-Дама, украли в гостинице. Мы сняли самый-самый дешевый отель, который даже был не отелем, а был хостел для студентов, где даже белье было за отдельные деньги.
КОМОЛОВ: Это вы еще дешево отделались. Я смотрел фильм ╚Хостел╩, там еще хуже, чем деньги украли.
АГАЛАКОВА: Хорошо, что я его не видела.
ШЕЛЕСТ: Вы упомянули этот хостел в своей книге, что туда ни ногой?
АГАЛАКОВА: Я упомянула эту историю, но вовсе даже не то, что в хостел ни ногой. Просто мне кажется, что Париж такой город, в котором можно страдать, но не быть несчастным. Единственный город в мире. Это не моя фраза, это кто-то сказал из великих, не помню, к сожалению, чья цитата. Но Париж единственный город в мире, где можно страдать, но не быть несчастным. Мы страдали, потому что мы ели только завтрак; к счастью, мы заранее заплатили за гостиницу. У нас была только духовная пища, за исключением крошечного завтрака, остальное были музеи, которых в Париже 150, и я даже не все еще повидала. И была любовь, потому что Париж – это город любви.
ШЕЛЕСТ: Париж произвел на вас впечатление сразу или вы постепенно в него влюблялись?
АГАЛАКОВА: Да, после того, как у меня украли все деньги, впечатление было очень сильным. Шучу, конечно. Нет, нет, конечно, Париж не может не произвести впечатление.
ШЕЛЕСТ: Потому что у меня совсем другая история, когда я приехала в Париж┘
КОМОЛОВ: Ты сама своровала деньги?
ШЕЛЕСТ: Нет. Я думала, что я увижу и действительно умру, что это меня так восхитит. Я приехала, это обыкновенный большой город с этими зелеными проспектами, очень похожий на Москву, такой же шумный, такие же огромные расстояния нужно преодолевать. И потом мы забрались на эту Эйфелеву башню √ романтизм, и мне стало плохо на этой башне, я посмотрела вниз √ а я очень боюсь высоты, – меня сразу стало тошнить, закружилась голова, мы еле спустились, очень долго шли до какого-то ресторана┘ В общем, первое впечатление было ужасное. И только второй раз, когда я приехала в Париж, я поняла, насколько это действительно прекрасный город.
АГАЛАКОВА: Он реабилитировался.
ШЕЛЕСТ: Да, безусловно, теперь он один из моих любимых.
КОМОЛОВ: Скажите, Жанна, а вы сейчас можете сказать, что вы знаете Париж?
АГАЛАКОВА: Ну, я думаю, что нет, хотя Париж┘
КОМОЛОВ: Все-таки пять с лишним лет.
АГАЛАКОВА: Да, да, и Париж ровно в десять раз меньше, чем Москва.
КОМОЛОВ: Мне тоже так кажется, по поводу расстояний я с Ольгой не согласен, он такой достаточно локальный, и можно пешком, ну, не за один день обойти, но все-таки.
АГАЛАКОВА: За один. Уверяю вас, за один день можно пройти.
КОМОЛОВ: Ну, если останавливаться и смотреть с открытым ртом┘
АГАЛАКОВА: Если не заходить в Лувр.
ШЕЛЕСТ: Нет, если, конечно, в кроссовках, тогда да.
АГАЛАКОВА: Разумеется, в кроссовках. Я думаю, поэтому парижанки и ходят все в балетках, а не на каблуках. Он очень маленький, этот город. И даже несмотря на то, что он такой маленький, – он действительно ровно в десять раз по площади меньше, чем Москва, – у него много еще таких маленьких кармашков потайных, каких-то маленьких двориков. Если у меня свободные выходные, мы любим с семейством играть в туристов. Самое замечательное состояние, потому что ты ходишь с открытыми глазами, и ты знаешь, что у тебя работа где-то там, а здесь у тебя отпуск, который будет до самого вечера. И ты ходишь, включаешь туриста у себя внутри, смотришь на этот город, заглядываешь в какие-то дворики, заходишь в неизвестные, невиданные прежде музеи, которых 150 в Париже, их очень много, есть что посмотреть.
КОМОЛОВ: А сами парижане знают свой город? Потому что, например, многие москвичи на Красной площади были 15 лет назад. Чего туда ездить, это же Красная площадь.
АГАЛАКОВА: Вы знаете, возвращаясь к книгам, одни из самых популярных книг у парижан – как раз о Париже. Они регулярно выпускают какие-то издания – ╚Лучшие бары╩, или ╚Самые неизвестные рестораны╩, или ╚Самые очаровательные и романтические места╩, или ╚Места для поцелуев╩. Я, кстати, тоже подумала, что было бы неплохо и для соотечественников написать главу ╚Места для поцелуев╩.
КОМОЛОВ: В Париже или где?
АГАЛАКОВА: В Париже, конечно. Начиная с Елисейских полей ровно посредине (классика!) и заканчивая тайными уголками где-то в подворотне, там есть одно место┘
ШЕЛЕСТ: А кто такие парижане? Это такие же снобы, или провинция их считает такими же снобами, как считают москвичей?
АГАЛАКОВА: Столичные жители всегда снобы. Столичные жители – снобы всегда, везде. Я думаю, что даже в Гренландии, там столицы, правда, нет. Но из трех городов один какой-нибудь все равно главнее, и они там все равно снобы. Нет, но парижане, стопроцентные парижане, у кого в паспорте написано: ╚место рождения – Париж╩, это особая раса людей. Но, тоже не помню, кто из великих сказал, что быть парижанином – это дух, это не отметка в записи гражданского состояния, а все-таки дух. Вы можете, приехав в Париж, тоже стать парижанином или парижанкой. Я даю в моей книге десять советов, как стать или как приблизиться к этому состоянию, десять пунктов, соблюдя которые можно┘
КОМОЛОВ: Стать немножко парижанином?
АГАЛАКОВА: Да, да.
КОМОЛОВ: А вы сами узнавали Париж или у вас были какие-то провожатые, проводники?
АГАЛАКОВА: Ну как, в одиночку, конечно, Париж узнавать невозможно. У меня есть парижские друзья, которые мне помогали, мой муж, который до этого уже жил в Париже, до моего приезда туда, тоже мне многое открывал. И да, и нет, и сама, и со всеми.
ШЕЛЕСТ: А когда вы начали записывать, собственно, то, что вы хотели в дальнейшем опубликовать? Сразу по приезде? Или со временем накопилось столько мыслей и эмоций, что вы решили: пора?
АГАЛАКОВА: Я вообще не хотела записывать, я так медленно пишу, так тяжело, для меня это такое наказание! Я обожаю мою работу, люблю ездить на съемки, люблю монтировать. Но между съемками и монтажом существует процесс написания текста. Для меня это каторга, потому что я делаю это очень медленно, я обдумываю каждое слово, потом его переписываю. Тут тоже. На самом деле это была идея моего мужа, который сказал: ╚Слушай, весь мир сейчас пишет книги, только ленивый не отметился на этом поприще. Давай что-нибудь напиши, тебе уже пора╩. Я говорила: да, да, и писала каждый раз в моем ежедневнике, знаете, где план пишешь, что сделать в этом месяце: обновить паспорт и т. п. ╚Написать книгу!!!╩ – писала я.
КОМОЛОВ: Совершить подвиг.
АГАЛАКОВА: Да, да, типа того. И каждый раз кочевала из месяца в месяц эта запись. Пока, наконец, не позвонило мне издательство и само не предложило, то есть получилось, что на ловца такой зверь побежал.
КОМОЛОВ: О, не случайно.
АГАЛАКОВА: То есть, наоборот, у зверя оказался такой ловец. И я, конечно, тогда сразу сказала ╚да╩, и супруг, все-таки он меня заранее психологически подготовил, он фотографии сделал для этой книги.
КОМОЛОВ: А, то есть фотографии авторские.
АГАЛАКОВА: Да.
КОМОЛОВ: А супруг итальянец, правильно?
АГАЛАКОВА: Да.
КОМОЛОВ: А на итальянский книга переведена?
АГАЛАКОВА: Нет, она же вот-вот вышла на русском, я же говорю, я еще не держала в руках.
КОМОЛОВ: Так можно параллельно.
ШЕЛЕСТ: Как он ее прочитывал, как вы ему зачитывали эту книгу: переводя на итальянский, французский?
АГАЛАКОВА: Нет-нет, он читал ее по-русски, в русском варианте. Некоторые главки чуть-чуть, совсем немножко.
ШЕЛЕСТ: Он читает по-русски?
АГАЛАКОВА: Да, он читает по-русски. То, что он читал, ему нравилось, ему было это забавно.
КОМОЛОВ: Он как-то редактировал, корректировал?
АГАЛАКОВА: Ну, как он может редактировать?
КОМОЛОВ: Подсказать.
АГАЛАКОВА: Там есть одна глава, которая называется ╚Истинный парижанин╩, я описываю одного нашего приятеля очень близкого, француза, истинного парижанина, в котором французской крови одна четверть, потому что на самом деле чистота французской крови у французов отнюдь не главное, у парижан, точнее. Он наполовину из Шотландии, наполовину ливанец, и только вот четвертушечка в нем французской крови. Стопроцентный парижанин. И мы с мужем долго спорили, он говорил: ╚Нет, о нем не надо писать, он узнает, обидится╩. Я говорю: ╚Кто переведет эту книгу на французский язык? Я очень сильно удивлюсь╩. Потому что она написана все-таки с учетом менталитета нашего и для наших людей.
КОМОЛОВ: А там какие-то обидные вещи?
АГАЛАКОВА: Нет, нет, не обидные.
КОМОЛОВ: А почему он обидится?
АГАЛАКОВА: Просто мне показалось, что я чуть-чуть выворачиваю наизнанку, какие-то милые вещи, например, ему уже под сорок, и он все никак не может жениться, ну никак. Не то что он очень хочет, парижане, по-моему, вообще этого не очень хотят, но как-то, наверное, надо: размножение┘ И у него была очень долгое время подруга итальянка, она жила в Риме, он жил в Париже, они регулярно встречались, и в день, когда они расстались (она была в Риме, он был в Париже), она ему позвонила со слезами на глазах, она только что поссорилась катастрофически со своими родителями, ей нужно было излить душу. И он ей сказал: ╚Дорогая, позвони попозже, я завтракаю╩. Это был конец их истории. Вот они немножко такие, чуть-чуть как англичане, но у них есть и такая латинская черта в характере, как у итальянцев.
ШЕЛЕСТ: Я читала выдержки из вашей книги, которые нашлись в Интернете.
АГАЛАКОВА: Уже?
ШЕЛЕСТ: Да, уже. Анонсируют вашу книгу, и там есть выдержки. Я просто прочла, как называют парижане сами свой город. Они не называют его Париж, а┘ расскажите вот эту историю про то, как они называют свой город.
АГАЛАКОВА: На самом деле я думала долго очень, откуда это слово взялось, что означает это слово. То есть я догадывалась, что оно означает, но почему оно употребляется в этом контексте, мне было непонятно. Может быть, я начну вот с чего. Первый раз я была в Париже вовсе даже не французском. Первый раз я попала в Париж в Челябинской области, где жители говорят: я поехал в Париж, я была в Парижé, Парижý, Парижóм – ударение меняют совсем. Это просто древняя история, когда казаки наши еще в царские времена прокатились по Европе, вернувшись обратно, попросили: не могли бы мы в память о том месте, мимо которого проезжали, или о том, которое мы брали штурмом, назвать нашу деревню? Нам было бы очень приятно.
КОМОЛОВ: Будем ее штурмом иногда брать по праздникам.
АГАЛАКОВА: Да. И им дали такое разрешение, поэтому в Челябинской области есть Лейпциг, есть Берлин, есть Париж. А парижане называют свой город ╚Панам╩ от слова ╚панама╩. Когда строился Панамский канал, вошли в моду эти панамские шляпы, это был конец XIX века. Если вы, может быть, вспомните всех этих Мане, ╚Завтраки на траве╩, они все в таких шляпах, вот это панамы. И в Париже эти панамы носили все абсолютно. И с тех пор, оказывается, уже больше 100 лет сами парижане называют свой город ╚Панам╩.
КОМОЛОВ: Жанна, а есть у вас любимое место в Париже?
АГАЛАКОВА: Любимых мест в Париже много. Я очень люблю, например, Булонский лес.
КОМОЛОВ: Почему?
АГАЛАКОВА: В моей книге я его называю ╚самое лицемерное место Парижа╩.
КОМОЛОВ: Он прямо лес, или это что-то вроде московского Измайловского парка, например?
АГАЛАКОВА: Нет, слово ╚лес╩ у нас имеет более честное значение, наш лес – это лес. А в Европе то, что называют лесом, это у нас называют лесопарковая полоса. Но они называют это все равно лесом. Они думают, что это лес, они не видели наших лесов. Нет, Булонский лес – это, конечно, все-таки парк, там совсем мало сосен и больше каких-то лиственных деревьев. Там просто очень красиво, там замечательное озеро, внутри которого есть острова, плавают лебеди, утки.
КОМОЛОВ: Говорят, по ночам выходят падшие женщины на тропинки.
АГАЛАКОВА: Вот я и говорю, это самое лицемерное место Парижа, потому что вечерами там такое!
КОМОЛОВ: А это правда?
АГАЛАКОВА: Но там не женщины, там ходят мужчины, одетые женщинами.
ШЕЛЕСТ: А сложно было приживаться в Париже?
АГАЛАКОВА: Нет, Париж для жизни┘
ШЕЛЕСТ: Это качественный город для жизни?
АГАЛАКОВА: Очень удобный для жизни город, и я, признаюсь, в Париже очень люблю ездить в метро, потому что везде есть станции метро, до любой точки ты доедешь на метро совершенно точно, и идти будешь не больше 10-15 минут. Ну, и к тому же город меньше, ровно в десять раз меньше, чем Москва, это уже очень удобно. Журналисту суперудобно, потому что любая самая маленькая компания или предприятие имеет своего специалиста по связям с общественностью. Уж не знаю, на отдельной ли ставке этот человек сидит, но тем не менее всегда есть кто-то, как бы спикер, к которому можно обратиться за комментарием по любому предмету.
ШЕЛЕСТ: А что касается магазинов, бытовых каких-то услуг?
АГАЛАКОВА: Бытовых услуг┘ вы знаете, я думаю, что сантехники во всем мире одинаковые.
КОМОЛОВ: Не может быть!
АГАЛАКОВА: Клянусь вам.
КОМОЛОВ: То есть они отказываются выполнять свою работу?
АГАЛАКОВА: О нет, они такие┘
ШЕЛЕСТ: Ты просто ждешь их целый день?
АГАЛАКОВА: Если бы целый день! У моего коллеги, у оператора потекла труба, точнее, не у него потекла, у соседей, и его стало заливать. Так сильно заливать, что от стены отваливалась штукатурка. Они немедленно, конечно, вызвали мастера, пришел мастер, покачал головой.
ШЕЛЕСТ: А штукатурка XVIII века?
КОМОЛОВ: Гобелены, картины Ренуара, конечно.
АГАЛАКОВА: Все заливалось. Он покачал головой, поцокал языком и исчез. На следующий день пришел еще кто-то, поцокал языком, покачал головой и исчез. В общем, все это продолжалось два месяца, даже больше, около трех или четырех месяцев, потому что еще приходили время от времени какие-то страховщики. Все это время текло и капало, то есть Ренуар погиб, штукатурка XVIII века тоже была потеряна безвозвратно. Очень медленно, необыкновенно медленно. У нас, ты знаешь, чуть-чуть добавишь денежных знаков, и будет проблема решена. Там┘
ШЕЛЕСТ: Нет смысла.
АГАЛАКОВА: Не то чтобы нет смысла, там все равно есть какие-то препоны.
КОМОЛОВ: А местные работают? Вот, например, в Англии была рекламная кампания, там водопроводчик – такой яркий польский мужчина.
АГАЛАКОВА: Роскошная была реклама, когда стоял такой белокурый, весь накачанный, и наперевес... не помню, что у него было, по-моему, вантуз. Просто, когда Европа разрешила гастарбайтерство внутри Европейского союза, с новыми членами Европейского союза, возникла эта проблема, что сейчас дешевая рабочая сила хлынет в Европу.
КОМОЛОВ: А в Париже? Марокканцы?
АГАЛАКОВА: Мой любимый водопроводчик как раз поляк, между прочим, он быстрее всех справляется с проблемой.
ШЕЛЕСТ: То есть тоже такой мигрантский город?
АГАЛАКОВА: О да!
КОМОЛОВ: Кстати, вопрос: ╚Французы тоже в Париж стремятся понаехать или у них и за МКАД жизнь есть?╩ Ну, на периферии?
АГАЛАКОВА: Вы знаете, во внутреннем, внутрифранцузском рейтинге лучших городов Париж вовсе не занимает первую строчку. На первом месте Монпелье, который находится на юге, небольшой университетский город, очень молодой, веселый, теплый. Или город Ним, или город Нант, например. А Париж где-то 18-й или 22-й, довольно далеко. Дорогой.
КОМОЛОВ: Но одно дело рейтинги, а другое дело, куда все-таки люди стремятся ехать. Мне кажется, это не всегда совпадает.
АГАЛАКОВА: Это как раз я и имею в виду, где жить удобней. Вообще, знаете, Париж – город скорее для молодых, там хорошо учиться, заводить знакомства, влюбляться, начинать свою карьеру. Но когда парижане уже обрастают детьми, им требуется расширить свою жилплощадь, они уезжают в пригород. Но этот пригород, как наше Бескудниково, как наше Митино, как наше Ховрино, Жулебино, Печатники.
ШЕЛЕСТ: Ну, в общем, современный город со своими высотками, спальными районами.
АГАЛАКОВА: Но это, тем не менее, уже за пределами Парижа. Париж в своих рамках с 1848 года, как он был, так он и остался.
ШЕЛЕСТ: То есть новшеств никаких, которые возмущают парижан, там нет.
АГАЛАКОВА: Я имею в виду территориально в рамках 1848 года.
ШЕЛЕСТ: А так Париж меняется?
АГАЛАКОВА: Ну, чтобы там что-то новое построить┘ строится, конечно, но все очень строго, очень регламентировано. Набережная парижская, например, внесена в список культурного наследия ЮНЕСКО, и она не имеет права меняться. И, кстати, недавно наша страна выиграла тендер на небольшой клочок земли на этой самой набережной между Дворцом инвалидов и Эйфелевой башней.
КОМОЛОВ: ╚Охта-центр╩ построят там?
АГАЛАКОВА: Нет, потому что нельзя строить выше, чем десятиэтажный дом, иначе загородишь Эйфелеву башню. И мы будем строить там культурный и духовный центр, там будет церковь православная стоять, вся стеклянная, очень красивая.
ШЕЛЕСТ: Жанна, ты написала книгу про свой любимый, наверное, город? Или один из любимых?
АГАЛАКОВА: Один из любимых, наверное.
ШЕЛЕСТ: А какой еще?
АГАЛАКОВА: Есть Москва – любимый город.
ШЕЛЕСТ: Москва – это родной город, вы родились здесь?
АГАЛАКОВА: Нет, я родилась в Кирове, Москва город приемный, но любимый.
КОМОЛОВ: Такой вопрос от слушателя: ╚На каких языках вы говорите и как они давались?╩
АГАЛАКОВА: Пытаюсь говорить по-русски, думаю, во всяком случае, по-русски, учила в школе английский, в университете испанский, потом вышла замуж за итальянца, и мне ничего не оставалось делать, как заговорить по-итальянски.
КОМОЛОВ: Потом переехали в Париж┘
АГАЛАКОВА: Переехала в Париж и заговорила по-французски.
КОМОЛОВ: А вот, кстати, я не знаю, раз вы говорите по-французски, у вас, может быть, такой проблемы не возникало, но я, когда был в Париже, заметил, что французы не очень-то любят англоговорящих. То есть они не то чтобы неприветливы, недружелюбны, но всячески покажут, что ╚мы по-английски не очень разговариваем╩. Хотя у меня есть подозрение, что многие говорят на английском языке.
АГАЛАКОВА: Они все, конечно, учат английский в школе.
КОМОЛОВ: Я этого не знал, я бы им высказал.
АГАЛАКОВА: Да-да, мое дитя ходит во французскую школу, ходит еще в русскую школу, они учат английский язык и еще что-нибудь учат. Я думаю, на самом деле это вовсе дело не в снобизме французов, а в том, что у них речевой аппарат построен по-другому. Если вы слышали когда-нибудь, как француз говорит по-английски, это умереть как смешно.
КОМОЛОВ: Я слышал, как они по-русски говорят.
АГАЛАКОВА: Поэтому я думаю, что они исключительно из-за того, чтобы над ними никто не смеялся, не учат иностранных языков.
КОМОЛОВ: Стесняются всего-навсего.
ШЕЛЕСТ: Да, но они смеются над теми, кто пытается говорить по-французски с ними. Ведь у нас же тоже немножко другой речевой аппарат, и мы по-французски, мне кажется, говорим слегка коряво.
АГАЛАКОВА: Вы знаете, у меня есть одна история забавная, кстати, наверное, ее стоило вставить в книжку. Я попросила моего оператора, моего коллегу купить билеты в Канны на кинофестиваль, на открытие фестиваля, мы должны были туда поехать поездом. Он не говорит по-французски, взял с собой свою дочь, которая говорит по-французски. Пришли в кассу и говорят: ╚Нам, пожалуйста, два билета в Канны╩. √ ╚Хорошо, пожалуйста. Вы садитесь на поезд в 5 часов, в 6 часов вы уже в Каннах╩. Замечательно. Потом он выходит и думает: но это ведь 900 километров, не может быть! Возвращается: ╚Вы, наверное, ошиблись╩. √ ╚А, так вам в Канны, а вы говорите, в Кан. Я же вам и сделал билеты в Кан, а вам нужно в Канны╩. Это большая разница. Оказывается, есть город Кан (Caen), а есть Канны (Cannes). Для русского уха в произношении разницы почти нет, но для них это потрясающе.
КОМОЛОВ: ╚Она живет на Киевской, а он живет на Киевской╩.
ШЕЛЕСТ: Такие вопросы от наших слушателей: ╚Вот вы говорите, что вы думаете по-русски, а если долго жить в другой стране, то и думаешь и фразу строишь уже по-другому?╩
АГАЛАКОВА: Да, это так, и интонируешь по-другому. Я замечаю иногда за собой, что задираю интонационно фразу, и я ее обратно так.
ШЕЛЕСТ: Что заставило французов делать ударение на последний слог? Почему не на первый?
АГАЛАКОВА: Так, я подумаю об этом и напишу следующую книгу. Не знаю.
ШЕЛЕСТ: Еще я тоже прочла в вашей книге, что изначально у вас была путаница с числительными, что французы по-другому как-то произносят цифры.
АГАЛАКОВА: Послушайте, это пытка! У них нет числительного 70.
КОМОЛОВ: Как это нет?
АГАЛАКОВА: Нет вообще. У них нет числительных 80, 90. Они говорят не ╚семьдесят╩, они говорят ╚шестьдесят и десять╩.
КОМОЛОВ: А потом ╚шестьдесят и одиннадцать╩?
АГАЛАКОВА: Да, совершенно верно. Потом ╚шестьдесят и двенадцать╩, ╚шестьдесят и тринадцать╩ и так далее.
КОМОЛОВ: А ╚шестьдесят и двадцать╩ – это у них 80?
АГАЛАКОВА: Нет, хуже, они говорят ╚четыре по двадцать╩. А чтобы сказать, например, ╚девяносто╩, они говорят ╚четыре по двадцать и десять╩.
КОМОЛОВ: А 100 есть?
АГАЛАКОВА: Есть, слава богу, 100 есть. Представляете? То есть, если вам нужно срочно за что-то заплатить и вам нужно понять, достаточная ли у вас сумма┘
КОМОЛОВ: Округляйте до сотен, короче говоря.
ШЕЛЕСТ: Получается, что вам всегда нужно держать в голове калькулятор или носить его с собой, потому что нужно складывать в уме.
КОМОЛОВ: Калькулятор с функцией перевода, я так понимаю еще.
АГАЛАКОВА: У меня была одна знакомая переводчица, блестящая переводчица, которая всегда, когда доходила до числительных, начинала тормозить.
КОМОЛОВ: Ну, кстати, в Америке они тоже, я не так давно узнал, они не говорят, например, ╚тысяча четыреста╩, они говорят ╚четырнадцать сотен╩, у них так своеобразно тоже. Много вопросов о приезжих в Париже, об иммигрантах, потому что, я думаю, за новостями люди следят и за тем, что там не так все просто, и Саркози там выдворил, по-моему, цыган, и в принципе достаточно жестко миграционную политику сейчас постараются блюсти. Действительно в Париже, вот вы там почти шесть лет живете, увеличилось количество приезжих?
АГАЛАКОВА: Да. Если сравнивать с моментом моего первого приезда в Париж, это было 15 лет назад, то теперь очень много приезжих. Есть целые районы, которые национально как-то окрашены. Например, 13-й округ Парижа вокруг площади Италии – это Чайна-таун, самый большой в Европе. Там даже, знаете, название ╚Макдоналдс╩ написано по-китайски, и есть Собор китайской богоматери – клянусь вам, так написано: Нотр-Дам дю Шин. И есть, например, район ╚Золотая капля╩, где вывески магазинов по-арабски написаны, все товары┘ Есть район чуть-чуть подальше, там написано только на тамильском языке и товары тамильские. И парикмахерские, так странно, они обслуживают людей, дам с черным цветом кожи и с другими волосами, не как у россиянок, а с такими, знаете, закрученными кудряшками. И соответственно все продукты, все товары для этой парикмахерской, они как раз для таких закрученных, кудрявых, необыкновенно кудрявых волос, чтобы их распрямить. То есть, если приду туда я, блондинка с прямыми волосами, мне скажут: девушка, вам в 16-й, возвращайтесь туда, нечего вам в 19-м округе делать, вам в другую парикмахерскую.
КОМОЛОВ: А как сами парижане коренные относятся к тому, что ╚понаехали╩? Ксенофобы они вообще?
АГАЛАКОВА: Нет, формально считается неприличным говорить о том, что у тебя какая-то неприязнь к какой-то нации, к какой-то народности, и тем более судить по религиозным убеждениям.
КОМОЛОВ: Ну, вы просто с парижанами же общаетесь с обычными?
АГАЛАКОВА: Последние выборы сказали сами за себя. В основном народ правеет, то есть голосует за правых, которые требуют ужесточения миграционного законодательства, прекратить наконец вот это воссоединение семей, когда кто-то эмигрирует из трудовых соображений, чтобы найти себе работу, в Европу, устраивается там, затем женится на своей соотечественнице, например, из Алжира или Марокко, привозит ее к себе, она привозит своих родителей, потом братьев, сестер, которые женятся или выходят замуж опять за соотечественников, опять их привозят, и это растет в геометрической прогрессии. Самое популярное имя сейчас для новорожденного в Париже – Мухаммед, не Жан-Кристоф, как это было лет пять назад.
ШЕЛЕСТ: Сейчас хиджаб запретили носить девушкам в общественных местах?
АГАЛАКОВА: Ну, знаете, некоторые очень боятся, что это произошло.
КОМОЛОВ: И что будут волнения?
АГАЛАКОВА: Да, потому что ╚Аль-Каида╩ уже пригрозила пальцем, сказав: мы устроим вам теракты. И объявлен оранжевый уровень тревоги.
КОМОЛОВ: А насколько приезжающие из разных стран, прежде всего с Ближнего Востока, из Северной Африки люди, насколько они ассимилируются? Потому что ведь это тоже такая проблема, люди приезжают, они не особо хотят и не пытаются соблюдать местные законы.
АГАЛАКОВА: На мой взгляд, они не ассимилируются. Когда люди требуют того, чтобы их привычки и традиции соблюдались повсюду, чтобы женщины ходили в парандже, и они готовы за это выходить на улицы и протестовать, непонятно, зачем они приезжали в Европу, за какими ценностями они ехали. Я думаю, что большинство французов тоже не понимают.
КОМОЛОВ: Ну да, если ты приходишь к кому-то домой, и тебя просят снять обувь, наверное, логично снять обувь, потому что ты у кого-то в гостях.
ШЕЛЕСТ: В чужой монастырь со своим уставом. ╚Жанна, развейте, пожалуйста, мифы о французах, такие как: завтракают они только круассанами, не говорят по-английски, живут в домах XVII века и пьют воду из-под крана╩.
АГАЛАКОВА: Это правда.
ШЕЛЕСТ: Все правда?
АГАЛАКОВА: Насчет XVII века – нет, а воду в Париже можно пить из-под крана, она хорошая везде, и даже считается хорошим тоном пить воду именно из-под крана. Потому что производство бутылочной воды стоит гораздо дороже и обходится природе гораздо большим ущербом, чем просто вода из-под крана. Она замечательно там очищается.
ШЕЛЕСТ: Они берут воду из Сены, откуда они ее берут?
АГАЛАКОВА: Нет, есть источники, есть артезианские скважины, есть фонтанчиков множество в городе, где можно просто пить. Вот, кстати, у меня есть глава в книге, которая называется ╚Париж даром╩, это один из пунктов.
КОМОЛОВ: Даром? И что там еще даром?
АГАЛАКОВА: Вода даром. Есть множество музеев, которые можно даром посмотреть.
КОМОЛОВ: Они круглогодично открыты?
АГАЛАКОВА: Круглогодично открыты, например, замечательный Пти-Пале, Малый дворец так называемый, который находится совсем рядом с Елисейскими полями. Там чудесная совершенно коллекция, очень богатая. Или Музей Карнавале – музей истории Парижа, даром, абсолютно даром. Даже Лувр бывает даром раз в месяц, в первое воскресенье месяца. Вы приходите, там толпа народу, наедине остаться с ╚Джокондой╩ невозможно будет.
КОМОЛОВ: А там никогда, по-моему, наедине с ╚Джокондой╩ не останешься.
АГАЛАКОВА: Это верно. Но тем не менее это бесплатно, равно как и Музей д▓Орсе, в первое воскресенье месяца большинство музеев в Париже бесплатны. Можно даже, больше того, можно кускус отведать бесплатно, это такое типичное североафриканское блюдо.
КОМОЛОВ: Это к концу дня, когда у них остается недоеденное?
АГАЛАКОВА: Нет, это бывает по определенным дням, нужно придти в определенное место, адреса тоже в моей книге указаны.
КОМОЛОВ: А надо говорить: я от Жанны Агалаковой?
АГАЛАКОВА: Насчет XVII века. Нет, в Париже, конечно, есть дома и более старые, более старые и более молодые. Самое старое здание, ему больше 400 лет, оно очень даже жилое, внизу есть ресторан; оно принадлежало одному алхимисту, который нижнюю часть сдавал под склад, а в верхней части жили рабочие и прачки. Жили бесплатно с условием, что два раза в день они будут читать ╚Отче наш╩.
ШЕЛЕСТ: Какая прелесть.
АГАЛАКОВА: Ну, народ, конечно, за такое, задарма-то┘
ШЕЛЕСТ: Про завтрак тут спросили тоже, про круассаны.
АГАЛАКОВА: Знаете, да, круассаны. Причем, знаете что, я тоже описываю эту историю забавную в книге, однажды мы встретились с одним сенатором, разговаривали на тему о новом законе, который должен быть принят, и был очень интересный разговор, но времени у нас не хватало, и он сказал: ╚Хотите, как-нибудь позавтракаем вместе?╩ Я просто чуть не уронила блокнот: как позавтракаем вместе? Завтрак – это так интимно, как это можно завтракать с незнакомым мужчиной, что он имеет в виду? Может быть, мы и проснемся вместе, подумала я. Это было самое начало моей парижской эпопеи. Я выяснила потом, что на самом деле завтракать в компании с кем-то, деловой завтрак – это вполне нормальное явление во Франции. Да, круассаны, да, булка с маслом и с джемом сверху, кофе или чай – совсем чуть-чуть, поэтому они и садятся обедать, кстати, в двенадцать часов, а не в два часа дня, не дотягивают. Мы же можем дотянуть до двух, потому что у нас сосиски с утра, а у них всего лишь кофе на завтрак.
КОМОЛОВ: Такое сообщение Николай прислал: ╚Был год назад в Париже. Ничего особенного, все обыденно – так казалось тогда. Прошел год, хочется вернуться, особенно нравится место от площади Конкорд в сторону Елисейских полей. Все-таки Париж хорош и харизматичен╩. Тоже есть такой вопрос: ╚Где в Париже самый настоящий Париж?╩
АГАЛАКОВА: Смотря что вы ищете. Если вы ищете тот самый аккордеон, то это, наверное, лучше тогда куда-нибудь в район улицы Муфтар, 5-й округ, 6-й округ. На ней, кстати, снимался замечательный фильм ╚Окно в Париж╩.
КОМОЛОВ: А я думал √ ╚Муфтар, ко мне╩.
АГАЛАКОВА: И вот на этой самой улице в хостеле у нас утащили ночью все деньги в мой первый приезд. Если вы хотите посмотреть Париж, каким он станет через несколько лет или каким он становится, то вам в 19-й округ, в иммигрантские кварталы. Там однажды я снимала stand up, сделала двадцать дублей: барахлил микрофон, пришлось долго записывать. И потом, отсматривая материал, – я снимала в толпе, там рядом был рынок, и ходили люди постоянно, броуново движение, туда-сюда, – и я поняла, что нет ни одного европейского лица, кроме моего. Ходят люди в бурнусах каких-то, чалмах, в паранджах – что угодно┘ Я была единственная. Это тоже Париж.
КОМОЛОВ: Вот я когда в Париже был несколько лет назад, он мне напомнил, может быть, знаете такой сериал ╚Вавилон-5╩? Про инопланетян, где очень разные инопланетяне – такие, сякие. Так и здесь, только в пределах планеты Земля люди абсолютно всех цветов кожи, абсолютно всех рас, по-моему, национальностей и прочее.
АГАЛАКОВА: Да, да.
ШЕЛЕСТ: А там, где Гальяно кого-то обматерил в кафе, это тоже настоящий Париж?
АГАЛАКОВА: Это тоже настоящий Париж. Между прочим, самая старая, средневековая сохранившаяся часть Парижа – Маре, это произошло в квартале Маре, в 4-м округе.
КОМОЛОВ: Там никакой доски памятной нет в этом доме?
АГАЛАКОВА: Пока не знаю.
КОМОЛОВ: Жил и ругался, ел и ругался┘
АГАЛАКОВА: Я думаю, что, произнеси он это где-нибудь в России, это сошло бы ему с рук, во Франции – никогда.
ШЕЛЕСТ: Говорят, он уволен даже из собственного Дома моды Джона Гальяно.
АГАЛАКОВА: Да, он поплатился.
КОМОЛОВ: Но он же не француз.
ШЕЛЕСТ: Да, действительно.
КОМОЛОВ: А вот они, кстати, делят там – свои, не свои. Своих актеров, не знаю, Депардье, Денев они очень любят и превозносят, а остальных как-то┘
АГАЛАКОВА: Нет, это неприлично так делать. И причем, знаете, есть поговорка такая, уж не знаю, французская она или русская: поскреби француза, найдешь русского, поскреби русского, найдешь татарина. Там обязательно, кого ни поскреби, обязательно что-то намешано.
КОМОЛОВ: В зависимости от того, как долго скрести.
ШЕЛЕСТ: А вот, кстати, спрашивают: ╚Можно ли встретить знаменитостей вот так запросто в Париже на улицах?╩
АГАЛАКОВА: О, у меня целая глава по этому поводу ╚Где встретить знаменитостей╩. Миллион мест, где их встретить.
КОМОЛОВ: Ну, а первое? Это точно не у башни, я думаю.
АГАЛАКОВА: Если хотите бесплатно, пожалуйста, совет √ воскресенье, бульвар Распай. В воскресенье в первой половине дня там бывает рынок, чудесный рынок, очень красивый, очень вкусный, био.
КОМОЛОВ: Продуктовый?
АГАЛАКОВА: Продуктовый, да. Кстати, это замечательное развлечение в Париже – сходить на рынок, это гораздо интереснее, чем в России.
КОМОЛОВ: Нет, может быть, вещевой, рейтузы там?
АГАЛАКОВА: Там отовариваются почти все знаменитости. Там обязательно, если подольше погулять, кого-нибудь с корзинкой встретишь.
КОМОЛОВ: А кто живет из наших-то знаменитостей?
АГАЛАКОВА: Да Депардье.
ШЕЛЕСТ: Друзья, ╚Всё, что я знаю о Париже╩ – эта книга скоро появится в магазинах. Вы будете встречаться со своими читателями?
АГАЛАКОВА: Я встречаюсь завтра в 18 часов в ╚Библио-Глобусе╩ на Мясницкой, послезавтра это будет Тверская, послепослезавтра, тоже в 18 часов (каждый раз это в 18 часов), это будет Кутузовский проспект, ну и так далее, и даже заеду в Медведково в субботу.
ШЕЛЕСТ: Это будет просто автограф-сессия или вы и о книге будете тоже что-то рассказывать?
АГАЛАКОВА: Ну, конечно, предполагается некий спич вначале, а потом┘
ШЕЛЕСТ: Встреча с читателями.
АГАЛАКОВА: Да, что-то вроде.
ШЕЛЕСТ: Ну, это будет для вас впервые, я так понимаю, дебют.
АГАЛАКОВА: Вы не представляете, как я волнуюсь!
ШЕЛЕСТ: Мы желаем вам удачи, будем держать за вас кулаки. Спасибо большое.
АГАЛАКОВА: Спасибо.
Слушайте аудиофайл.