АудиоСторис

СЕЙЧАС В ЭФИРЕ

Популярная музыка и интересные факты

21.12.2008 16:05

ДОЛИН: Я думаю, что сегодняшний фильм для очень многих наших слушателей стоит на первом месте и, возможно, вот лично я поставил бы его на первое место. Это фильм Михаила Калатозова "Летят журавли". Фильм, который практически полвека (чуть-чуть побольше) тому назад получил Золотую пальмовую ветвь Каннского фестиваля, до сих пор самого авторитетного международного смотра в мире. И ни один русский фильм больше никогда не получал этот приз. Но, конечно, дело не только в успехе фильма на международной арене (а он очень велик до сих пор), я общался с людьми из Америки, из Азии, и все они его знают, и все вспоминают его в одну из первых очередей, когда заходит речь вообще о советском кинематографе. Ну, и о том, какую колоссальную роль сыграл этот фильм в России, в российском кино, в его истории. Об этом будем говорить с нашим сегодняшним гостем Алексеем Владимировичем Баталовым, народным во всех смыслах слова артистом нашей страны и человеком, чья карьера, ну, не совсем корректно будет говорить, что она началась с этого фильма, но в каком-то смысле вот совсем высокий полет этого человека и актера начался именно с фильма "Летят журавли". Алексей Владимирович, добрый день.

БАТАЛОВ: Добрый день. Здравствуйте.

ДОЛИН: Ну, давайте тогда вот с самого начала и начнем. Как вам кажется, что для вас этот фильм не только как для зрителя, но как для профессионала, для артиста какую роль он сыграл лично в вашей судьбе, прежде, чем мы поговорим о том, какую роль он сыграл в судьбах других людей?

БАТАЛОВ: Знаешь, это будет неожиданный ответ, но самую наиважнейшую роль - мое знакомство с Урусевским.

ДОЛИН: Это оператор фильма - Сергей Урусевский, сразу уточним.

БАТАЛОВ: Да. Это, собственно, то притяжение, которое потом сделало меня режиссером, и не познакомься я с Урусевским, никогда в жизни я бы так реально не понял, что такое может быть кино, кроме того, что просто ставится аппарат и снимается человек. И поэтому в моей судьбе это крайне важно - вот такие две-три встречи в жизни вообще определили все, что я потом делал и все, о чем я даже мечтал. И это безусловно. Мало того, последняя работа, которую я делал, уже сценарий, две трети сценария были готовы, которые мы должны были с Урусевским уже вдвоем делать. И он умер. И вот это самая последняя настоящая работа, которую я делал. Вот такое личное признание. Но без этого признания мне будет стыдно потом встретить Сережу и этого не сказать.

ДОЛИН: Скажите, а вы это понимали - важность этого момента тогда, когда все это начиналось? Когда, собственно, наступил тот момент, когда вам это стало ясно? Ведь все начиналось, наверное, довольно ординарно?

БАТАЛОВ: Нормально. Абсолютно, совершенно прав. Абсолютно прав. Все, как всегда. Но одна деталь имела значение. Дело в том, что Калатозов тоже начинал оператором. И он сразу, Калатозов, понимал. Режиссеры, которые сегодня начинают, в операторе и в возможностях съемки не всегда понимают. Надо просто практически держать камеру в руках, чтобы понимать эти тонкие разницы. И есть специально для нашей передачи сегодняшней потрясающий у меня пример - совершенно живой, удивительный кадр, который они придумали на прогулке. В самом начале там мы прыгаем на одной ножке. Красная площадь, потом набережная и так далее. И там был придуман, заготовлен кадр, который надо было снимать на рассвете в 5 утра. Вся группа проклинала. Приезжали к 4 утра на мосту, что у Парка культуры, вот эта цепь, знаешь, да?

ДОЛИН: Конечно.

БАТАЛОВ: Цепной мост. И вот, гуляя и играя, она вставала на цепь, я держал руку. И она шла, шла, шла┘ Камера шла за ней. И, представь себе, получалось, что она уходит в небо. В утреннее небо! И мы приезжали, а погоды не было. И Сергей, смущаясь, бегая┘ Камеры выставлены, эти самые рельсы выставлены, все выставлено, он говорит: ╚Нельзя, Михаил Константинович. Нету неба, и нету этого...╩. И так как Михаил Константинович - сам оператор, он это понимал. И, вообрази себе, что группа четыре ночи ездила, и четыре ночи этого не было. Но и этого мало! И какой-то кадр они вообще не сняли, они его вообще не сняли. Или такой, как он нужен, или его нет.

ДОЛИН: Сейчас мы уже знаем, что пьеса Виктора Розова ╚Вечно живые╩ - это легендарная пьеса. А как тогда было встречено и, собственно, съемочной группой, и людьми сверху, которые все это решали, то желание Калатозова, уже не последнего режиссера, взять и сделать фильм по всей этой истории? Все-таки история была либеральная, необычная, смелая.

БАТАЛОВ: Ну, это ты такие мягкие слова говоришь. А вообще-то, на самом деле, потом, когда фильм был готов, полностью вылезло то, что, на самом деле, стояло за сопротивлением начать съемки этого фильма. И никто не хотел начинать. Было сказано, что это безобразие, порочащее героический подвиг нашего народа. И вместо того, чтобы показывать победу, мы все время занимаемся судьбой какой-то героини, которая, заметь себе, изменила...

ДОЛИН: Не какой-то! А практически предательницы, да? Действительно.

БАТАЛОВ: Шутки сказать! И, значит, фильм был напечатан в малом числе копий и запущен, как нам наш правитель обещал (он в Крыму посмотрел), сказал: ╚Вот пусть народ узнает кузькину мать!╩ И, дескать, народ уже поймет, какое это издевательство над героическими событиями войны. А его запустили, а народ начал ходить и плакать совершенно поперек предположениям нашего, который вел нас на зори коммунизма... Потому что он очень ошибся. И, конечно, чудом совершенно фильм попал на фестиваль, потому что приехал когда директор фестиваля, тот, кто подбирает картины, и еще съемки шли, еще материал шел, и он побывал в павильоне, немножко посмотрел, там у нас опять сумасшедшее место, где я по лестнице бегу, и камера винтом поднимается вверх, кружится┘ И можешь себе представить! Тогда же не было никаких этих приспособлений. Он сидел на веревках с камерой в руках. А ребята, которые его всегда обожали, осветители и помощники, руками по столбу поднимали и оборачивали вокруг столба...

ДОЛИН: Он - это Урусевский?

БАТАЛОВ: Урусевский, да.

ДОЛИН: Но мне кажется, что до сих пор эта сцена вызывает некоторое головокружение, как и сцена гибели вашего героя.

БАТАЛОВ: Ты слушай. Да. А там она использована.

ДОЛИН: Ну, конечно.

БАТАЛОВ: В том-то все и дело. А мне следовало не упустить его, потому что они же его поворачивают, и надо было не упустить и этот ритм движения, чтоб совпадало с его движением.

ДОЛИН: А со скольких дублей это снимали, кстати говоря?

БАТАЛОВ: Ой, это долго. Это мы много снимали. Даже и Калатозов не приходил, потому что это не один день репетировалось. Но, короче говоря, и вдруг в просмотровом зале показал кусочки этому человеку...

ДОЛИН: Из Канн, да?

БАТАЛОВ: Да, да. И он каким-то образом всех этих сатрапов социалистического реализма обманул и сказал: ╚Как это замечательно! Вот, вы знаете, все-таки это Россия! Это Россия! И война такая, и победа!╩. Они говорят: ╚Нет у нас такого фильма!╩, - эти начальники. Он говорит: ╚А я видел потрясающие кадры в фильме о войне". Еще не видев фильм, еще фильм был недоделан, короче говоря. И, таким образом, как фильм о войне вообще, еще непоказанный, он уже был заявлен. Поэтому он туда и проскочил.

ДОЛИН: Самое интересное (я немножко занимался историей Каннского фестиваля), ведь это был к тому моменту (сейчас мы говорим: Каннский фестиваль! Потрясающе круто!), но он был дико молодым тогда.

БАТАЛОВ: Абсолютно.

ДОЛИН: Он начался только после войны. Там сначала не знали, какой приз давать, это ╚ветка╩, не ╚ветка╩, гран-при один или несколько? Награждать актеров или нет?

БАТАЛОВ: Все правильно.

ДОЛИН: Вообще ничего не знали. И я посмотрел на список призеров. Мне кажется, что первый по-настоящему легендарный фильм, награжденный Каннами, это, на самом деле, и был фильм ╚Летят журавли╩, потому что потом было огромное количество знаменитых фильмов. Через несколько лет всего Висконти, потом пошли Феллини и все на свете. А до этого фильмы достаточно случайные.

БАТАЛОВ: Нет, нет, один фильм там есть ╚Мир тишины╩ Кусто.

ДОЛИН: Да, да, я вспомнил еще один фильм ╚Плата за страх╩ Клузо, который тоже где-то был рядом. Ну, в общем, тогда, в 1950-е все начиналось.

БАТАЛОВ: Нет, я говорю про необычайность, понимаешь? А никто не ожидал, что можно полтора часа...

ДОЛИН: Конечно. Это было совершенно необычайно. И мне кажется, необычайна также история, к которой мы уже в следующем фрагменте нашей программы вернемся. История связана с Клодом Лелушем. Чистая правда, что этот режиссер, режиссер фильма ╚Мужчина и женщина╩, просто стал режиссером благодаря тому, что он побывал на съемках, а потом увидел фильм ╚Летят журавли╩. На съемках он побывал случайно. Будучи туристом в Москве он оказался┘

БАТАЛОВ: На лестнице.

ДОЛИН: Типа ассистентом оператора в течение полутора дней. Вот. И кончилось вот такой сенсационной, в общем, фантастической историей. Она какая-то из голливудского кино, такая история о фильме "Золушка", который вдруг попал в большой мир невероятного, суперзвездного уже тогда фестиваля. Сейчас постоянно ведутся невероятные споры о том, что такое вот эти фестивальные призы. Важны они, не важны они. Все гордились всей страной, когда Звягинцев получил "Золотого льва" за фильм "Возвращение" в Венеции. Но фильму в России стать кассовым хитом, конечно, это не помогло. И у нас все равно это был такое узкое событие, профессиональная элита недолюбливала режиссера за то, что он приз оттуда привез, откуда они не привозили. Зрители... Для них вот эта вот веточка (хотя сейчас все открыто, это не то, что буржуазное, чужое), эта веточка, нарисованная на плакате, ничего особенно не значит. А что она значила тогда? Что она значила для вас, молодого актера? Что она значила для режиссера? Что она значила для России? Было ли это частью престижа или, наоборот, это было тоже таким сомнительным фактом биографии фильма? Что такое был этот приз в Каннах?

БАТАЛОВ: Ну, во-первых, все, действительно, так. Во-вторых, так как я никогда не был угодным, и я из семьи совершенно не подходящей социалистическому реализму, то меня-то вообще не пустили. Надо сказать, что я там и не был, меня и не взяли. Я не подходил для этих самых представительств. Так что я не был. Но правда, что невероятная реакция на Западе, в общем, заставила подумать и заставила как-то посмотреть на этот фильм по-другому, кроме того, что это история одной женщины. Это правда.

ДОЛИН: А фильм к тому моменту, когда были Канны, он в России, в Советском Союзе уже был показан и имел какой-то успех или еще нет?

БАТАЛОВ: Я же сказал: копий очень мало, и он начинал показываться, знаешь, и его значение, его отношение к публике, его связь с публикой нарастала на глазах по мере показывания. Вот так бы я сказал, понимаешь? Это совершенно непохоже на сегодняшнее, когда: ба-ба-ба┘ Во всех кинотеатрах! Ба-ба-бах! Миллионы! Совершенно не так.

ДОЛИН: Но сейчас эти миллионы - это две недели и все, о фильме забыли. Его нет!

БАТАЛОВ: Ну, как? О чем ты? Конечно!

ДОЛИН: Другая немножко история.

БАТАЛОВ: Ну, наоборот. Прямо наоборот. Как раз важно первое: бзым, бабам! И началось! И дальше считаем деньги. А там было не так. Он как бы начал расползаться. А потом┘ Так как он был все равно прекрасный такой фильм о войне. Так и здесь помаленьку начали к нему относиться по-другому. А публика - есть публика, с ней бороться трудно.

ДОЛИН: Но вот такой интересный момент то, что сейчас принято считать (и небезосновательно, как мне кажется), то, что фильм, которому суждена длинная судьба, фильм, который начинается с малого числа копий, а потом понемножечку расходится и становится знаменитым, и который живет долго в отличие от этих вот картин, которые бомбардируют все экраны и через две недели умирают, это фильм авторского кино, фильм для ограниченного зрителя. Но этот ограниченный умный зритель, он не вымирает, его все больше-больше-больше. Но ведь "Летят журавли" - не такая картина. Конечно, это очень тонкий фильм. Конечно, это авторское кино - бесспорно. Но вместе с тем, это абсолютно демократичная, доходчивая, понятная, простейшая история.

БАТАЛОВ: Вот, вот, вот! Сам все и рассказал! В том-то все и дело!

ДОЛИН: Но это же странно! Это очень редкий случай!

БАТАЛОВ: Ну, как редкий случай? Теперь представь себе количество женщин, попавших и бывших точно в этой ситуации! Или семей точно в этой ситуации!

ДОЛИН: Мне-то сейчас как раз очень трудно себе представить! Я думаю, что любому сегодняшнему зрителю сложно.

БАТАЛОВ: Нет, нет. Просто надо взять цифру убитых на войне, которых положил товарищ Сталин, заткнув эту войну. И представить себе количество семей, в которых так ли, сяк ли, но невозвращение этого человека, любимого, близкого, какого угодно, это было здесь, для российского народа очень реально и очень понятно. В том-то все и дело. Мало того, ведь они и спектакль же в "Современнике" через "губу" там кое-как выпускали.

ДОЛИН: Сейчас вы сказали, мне пришло в голову, что вот этот фильм Звягинцева, о котором мы говорили, который тоже часть нашей этой программы из 10 фильмов, то, что называется "Возвращение", он рассказывает о возвращении человека, возвращении отца, и в то же время это возвращение русского кино. Это слово "возвращение" было воспринято как некий символ. А ведь фильм предыдущий, на самом деле, большой триумф русского кино, который был за полвека почти что до того, триумф фильма "Летят журавли" - это фильм о невозвращении. И вся суть этой истории, весь ее трагизм, весь ее лиризм именно в этом факте невозвратности и невозможности какие-то необратимые вещи обернуть, вопреки вот этому круговому движению знаменитому, которое в фильме есть.

БАТАЛОВ: Абсолютно, правда.

ДОЛИН: А вообще, как вам казалось, если можно попытаться это сформулировать в нескольких фразах, тогда, когда вы читали этот сценарий и смотрели фильм, когда он был только готов, эта вообще история о чем? Это история о любви, это история о женщине, о мужчине, о войне? О чем она, в первую очередь?

БАТАЛОВ: Конечно, о любви. Если бы не было этого внутреннего напряжения, этой внутренней линии, то тогда, действительно, ну, были знакомы... Понимаешь, тогда совершенно меняется и финал. И ее попытка на самоубийство, когда она бежит мимо забора, туда, к поездам. И то, как она берет даже в руки эту белку, переданную бог знает откуда... С войны. Конечно, это держит. Конечно. И, конечно, ее отношение к тому... Он же для нее живой, пока не приехал поезд с победой.

ДОЛИН: Мы говорим о фильме "Летят журавли". Фильм Михаила Калатозова, фильм 1957 года, фильм по пьесе Виктора Розова, фильм, получивший "Золотую пальмовую ветвь" в Каннах. И не только поэтому фильм, вошедший не в золотой, а уже в какой-то абсолютно бриллиантовый фонд и российского, и мирового кино. Кстати говоря, мне кажется, это один из немногих фильмов вместе с редкими картинами Эйзенштейна и, наверное, Тарковского, которые входят в золотой фонд, бриллиантовый фонд мирового кино. И если американцы, французы или японцы будут составлять список самых главных фильмов 20-го века, эта картина, конечно, там окажется. И уже, собственно, оказывается. Я думаю, что упущение то, что мы еще не начали разговора о Татьяне Самойловой, потому что, конечно, этот фильм - это несколько человек: это Михаил Калатозов, это Алексей Баталов, это Сергей Урусевский.

БАТАЛОВ: Нет, Урусевский.

ДОЛИН: Я не говорю о том, что здесь есть какая-то шкала убывания или возрастания. Не в этом дело. И, конечно, Татьяна Самойлова. Она не так много, если вспоминать, сыграла потрясающих ролей в кино. Но, наверное, все-таки эта роль самая поразительная, врезавшаяся в память действительно всему миру, и до сих пор поражающая роль. Немножко мы поговорили о том, кем были вы и откуда вы там взялись, и как. Давайте теперь о ней и о вашей первой встрече, и о том, как вообще произошло то, что американские критики называют странным словом "химия". Да? Химия отношений между героями, которая возникает или не возникает? И дело не только в мастерстве оператора или режиссера...

БАТАЛОВ: Да, да, это хорошая химия.

ДОЛИН: Да. Ну, так что насчет химии, насчет Самойловой?

БАТАЛОВ: Биографию не будем рассказывать. Она из актерской семьи, она уже была научена и так далее, и так далее. Так что она каким-то образом уже была готова играть, а не просто так. Даже на пробах она поразила... Правда, о ней даже сразу заговорили. И Калатозова, и Урусевского поразила невероятной подлинностью, естественностью. Вот она... Ну, знаешь, как всякая школа, всякое умение дает некоторые такие навыки профессиональные.

ДОЛИН: Да и вообще, мне кажется, что естественность для советского кино (при всем высочайшем профессионализме) - редкое все-таки качество актерское.

БАТАЛОВ: Но, понимаешь, актер... Ремесло-то появляется, навыки появляются. И вдруг она сразу на пробах оказалась такой беззащитно открытой. И они, дай им бог здоровья, они заметили это. И даже когда она говорила: "Ой, я плохо", -  они говорили: "Не надо. Хорошо. Если можно, давай еще такой дубль". И так далее, и так далее. И она не только такой оставалась на съемках, но, заметивши это, и Калатозов, и Урусевский всячески помогали, чтобы это сохранилось на экране. Ну, я не знаю, когда она сбивает меня и говорит: "Я победила", - с окна там, допустим: "Ты потом что-то мне подаришь. Как ты оденешься на свадьбу?" Вот эти все живые, совершенно живые кусочки, и уход на фронт, и так далее. Короче говоря... Она... Ну, это мы, вроде мы свои, мы с тобой хвалим свое. Но был случай, который больше не повторился ни разу. Вдруг говорят: надо в Дом кино приехать, тра-та-та. И это туманно. Не опаздывайте, ля-ля. Я приехал. В зале пустовато и темновато.

ДОЛИН: В каком году это было?

БАТАЛОВ: Ну это вот после... Через год после вручения премии примерно. Сезон прошел, плюс-минус.

ДОЛИН: 1959 год.

БАТАЛОВ: Вроде этого, да. И какие-то люди такие, надзиратели. Какой-то странный зал. И Урусевский, Калатозов, Таня и я. Они сидят на сцене. Такой столик поставлен. Они сидят тоже в некотором сомнении. И так поглядывают вокруг. Открывается дверь, и входит, конечно, я в жизни не знал, но это был представитель посольства Франции и еще один человек, который поднимается на сцену, говорят по-французски, их переводят. И они вручают специальную маленькую "Золотую ветвь" Тане как самой популярной актрисе и женщине во Франции. Но этого мало! Какая-то женщина, которая была с ними, сказала: "Все француженки вот такую черненькую полосочку наверх в глазах делают, это называется "Самойлова"".

ДОЛИН: Потрясающе!

БАТАЛОВ: Правда! Больше этой штуки нет. Но, тем более, что все награды же хранились у начальников кино... Потому что это не Калатозов, не Урусевский, это завоевание советского, социалистического реализма. Поэтому премии там были не у тех, кто делал.

ДОЛИН: Конечно. Но, надо сказать, что с премиями действительно странная история с "Летят журавли". Ведь принято считать до сих пор даже в Каннах тех же самых, что обычно, если фильм получает приз (это же не "Оскар", где там 40 призов, там призов всего 5-6 штук), если фильм получает приз как лучший фильм, это значит, что это приз для всей съемочной группы, по сути дела. Но когда вручали фильму "Летят журавли", несмотря на то, что призов было ограниченное количество, нашли возможность отдельно упомянуть Самойлову и отдельно упомянуть Урусевского.

БАТАЛОВ: Да.

ДОЛИН: Притом, что для операторов в Каннах ни до, ни после никаких призов не существовало.

БАТАЛОВ: Ну, конечно.

ДОЛИН: Их нету. Специально для него это придумали. И, конечно, сейчас довольно трудно оценить степень революционности этой работы. Эти круговые рельсы на сцене гибели вашего персонажа. И не только. Просто потрясающая, ставшая, наверное, одним из символов просто оттепели этого нового искусства, появившегося во второй половине 1950-х годов, манера - постоянное движение. Постоянное движение камеры и постоянная жизнь. Этот фильм - воплощение жизни. Хотя фильм о смерти, в общем-то. Но, тем не менее, это жизнь. И поэтому потеря этой жизни Борисом является там такой невероятной экзистенциальной драмой. Казалось бы, это смерть одного из... И, в общем, даже, наверное, не главного героя фильма.

БАТАЛОВ: Абсолютно.

ДОЛИН: Наверное, он все-таки второй герой после героини Самойловой.

БАТАЛОВ: Абсолютно. Наверняка, второй. Конечно.

ДОЛИН: А скажите, как вы себя вообще чувствовали, будучи вторым вот в этой истории? Ведь это один из самых известных ваших фильмов. И получается, что в одном из самых-самых-самых-самых главных фильмов своей карьеры все-таки вы уступаете это первое место, эту авансцену Татьяне Самойловой. И это, прежде всего, ее все-таки картина.

БАТАЛОВ: То есть, ну, абсолютно. Если бы не было ее, то дальше смотреть нечего. Я там же три эпизода буквально.

ДОЛИН: Но каких!

БАТАЛОВ: Крошечных. Дома, уход на фронт, бросила печенье... Кстати говоря, тоже надо придумать, оно не валяется так... Дальше: поговорили. И смерть. Все. Больше у меня никаких сцен нет. Это крошечная роль. В том-то все и дело.

ДОЛИН: Скажите, а как вам тогда казалось, это трудная работа была или это была работа легкая? Ну, по тем вот вашим тогдашним каким-то критериям?

БАТАЛОВ: Ты знаешь, таких у меня критериев не было, потому что я правду говорю, я настолько понимал, как-то сразу полюбил и привязался к Урусевскому, что главным моим было, чтобы вышло то, что он хочет. И, кстати говоря, тележку возил я. Мало того, если не наш русский характер, то вообразить себе, что... Это как история с Калашниковым. Ведь круглые и косые рельсы вошли во все комплекты современных и серьезных кинематографистов. Абсолютно.

ДОЛИН: Конечно.

БАТАЛОВ: Вы представьте, что запатентовал бы тогда Сережа кривые рельсы и круглую дорожку - и все! И мы бы с вами тут бы жили, снимали, потому что это несметные деньги.

ДОЛИН: А почему не пришло в голову, кстати говоря, запатентовать? Просто такое советское бессеребреничество?

БАТАЛОВ: Вот вы опять толкаете людей на контакты с буржуазным миром. Это вы сейчас привыкли туда лезть.

ДОЛИН: Ну, понятно! Ну, конечно, другие рефлексы уже.

БАТАЛОВ: Вот. Это, во-первых. Во-вторых, стяжательство. Ну, тут массу статей можно пришить, очень много к такому желанию. Ну, с Калашниковым-то - это же смешно даже говорить.

ДОЛИН: Конечно. Как вам кажется, а вот тогда Урусевский (видимо, все-таки нельзя его не называть здесь как полноценного и основного соавтора) и Калатозов, до какой степени они понимали, что делают такое жутко важное кино? Что можно даже чем-то пожертвовать и что-то продавить, и изо всех сил настаивать на том, чтобы именно этот фильм состоялся? Или это произошло после того, как фильм был готов, смонтирован, и стало это понятно? Или когда делали, все-таки это ощущение было?

БАТАЛОВ: Было. Было. Я почему про мост рассказал, потому что это начало съемок, еще до экспедиции. И я совершенно убежден, что Калатозов сразу понял, просматривая материалы, какие-то кадры, и они настолько дружно этому служили, что, я думаю, их радость была именно в том, чтобы получилось вот что-то, что задумано. А мы фигуры. Мы фигуры. А там, конечно, продумано было по-настоящему каждое звено. Попросту говоря, каждый монтажный стык не случайный. И они это актерам не рассказывали, никому этого не рассказывали, но я видел после просмотра материала, как они разговаривали, пальцами крутили, шли. Это было их кино, их!

ДОЛИН: А как вам кажется, что было там более смелым? Вот это вот содержание сомнительное - история женщины, которая себя вела, как советская женщина не должна, или формальное решение? Ведь за это тоже людей сажали и казнили. А там с формальной точки зрения фильм, конечно, был невероятно авангардным. Он и сейчас там смотрится. В чем было больше риска?

БАТАЛОВ: Ты знаешь что, они настолько были приземлены, эти вот кадрики-то, что изыском, киноизыском они не выглядели. Там дело в том, что, например, когда я несу на себе раненого, этого самого солдата, для того, чтобы это снять (это ранняя весна), Сергея тащили осветители на куске железа по грязи. И только в этом положении можно видеть тот кадр, который вы видите. Так, чтобы и взрывы были видны, и вода, и то, что я его несу. И в этом все дело, как это снять. Вот так и больше никак.

ДОЛИН: Складывается такое ощущение (хотя это, конечно, все шаманство и мистика), как будто бы, скажем так, энергетика и сила этого фильма прямо пропорциональна той энергии, которая вкладывалась в его производство. Чем больше люди трудились и пахали на нем, тем больше вот эта вот сила кадра, которая совершенно, конечно, невероятная.

БАЛАТЛОВ: Вот я свидетель этого. И я не зря говорю, что именно эта картина и встреча с этими людьми и, конечно, с этим невероятным человеком, который мог реализовать бог знает что... Ну, вот Урусевский же! Потом это еще раз делалось, еще раз делалось. То есть примерно, как крутятся березы - это ладно! Но там несколько экспозиций, на который прибежали... Меня не было в Каннах, я уже рассказываю с чужих слов. Операторы прибежали с взвинченной головой и просили рассказать, каким образом снято несколько экспозиций прозрачно. Это немыслимо, нету данных в пленке. Вот вообрази себе, что снимался кадр, он его заворачивал в тряпку и запоминал длину, негатив не проявлялся. И на эту же пленку вновь, в темноте гробовой зарядив его в камеру, снимались вторые веточки. И опять не проявлялись, опять заворачивались. А потом и третья экспозиция, когда он умер, идущие родственники...

ДОЛИН: Конечно, совершенно невероятно. И сейчас это кажется немыслимой революцией - то, что советская Россия привнесла в мировое кино в довоенный период, а именно - монтаж. Прежде всего, монтаж. Эйзенштейн, Кулешов. Это обернулось фантастической операторской революцией после войны. И, конечно, Сергей Урусевский и фильм "Летят журавли" были правовестниками этой революции, в большой степени перевернувшими представление о визуальном облике современного кино. Поскольку наша программа подходит к концу, Алексей Владимирович, может быть, вам получится как человеку, который прожил такую длинную и. слава богу, успешную жизнь в кино, взглянув назад, попытаться понять, как менялся в глазах публики, нескольких поколений публики и чем стал, в конечном счете, фильм "Летят журавли". Мы немножко поговорили о том, каким он был для публики, для которой он снимался, для публики 1950-х годов? Что такое был этот фильм в 1960-х, в 1970-х, чем он стал сейчас, когда уже кино вроде, как у нас любят говорить, с колен встало и куда-то пошло. Фильм есть до сих пор. Я смотрел его в последний раз (по-моему, это было год назад) на "Кинотавре", где была программа важнейших фильмов советского кино. Я пошел специально впервые посмотреть его на широком экране. И впечатление, конечно, произвело это на меня очень большое. До этого видел его только по телевизору. Да, конечно, большое кино для большого экрана. Это понятно. Так как менялся этот фильм, чем он стал, как вам кажется?

БАТАЛОВ: Знаешь, что? Мне кажется, что в нем для людей, с которыми даже вот мне приходится общаться, даже студентов, которые приходят вообще уже под грузом всего, что есть на телевидении...

ДОЛИН: Ужасный груз.

БАТАЛОВ: Да. Но в нем есть подлинность. В нем остается какой-то аромат подлинности. Он не кажется сделанным и ах-ах-ах! А как-то все по существу. Потому что когда сейчас летит машина, 200 раз ударяется, кровь, живые люди падают или Роллс Ройс в куски, то как-то смотришь и думаешь: ух, ты, смотри... Понимаешь, немножко другое к этому отношение. А мне там представляется, что это настолько точно выражает самые понятные человеческие эмоции и самые понятные движения души эти героев. Что он не стареет технически еще, плюс ко всему.

ДОЛИН: Но вот что странно! Я с вами совершенно согласен - слово "подлинность" очень точное. Но ведь сейчас другие представления в кино о подлинности. Не будем говорить о нашем несчастном телекино, а возьмем мировой контекст, те же Канны. Сейчас очень много документального, околодокументального кино. Там, казалось бы, уровень достоверности на порядки выше. И там актеры непрофессиональные, и все прям настоящее, настоящее. А откуда ощущение настоящего в этом, таком, ну, наверное, искусном и искусственном (по представлениям теперешнего кино) фильме? Откуда в фильме "Летят журавли" это ощущение абсолютной естественности и подлинности? Но мы отвечали уже на этот вопрос, сказав про подлинность, которая была в персонаже Самойловой и в ней самой. Но все-таки, это просто какая-то формула, которую невозможно определить, расчленить? Или мы можем все-таки попытаться понять, откуда это чудо возникло?

БАТАЛОВ: Я, честно говоря... Мне даже очень интересно слушать вот сейчас эти слова, потому что мне в голову это не приходило. Но если так подумать, то в искусстве, не обязательно фотографии, но и в другом, и в живописи, и в каких-то настоящих таких творениях, конечно, все равно, то же самое и подкупает. Понимаешь, все равно, если обратиться к классике, вроде Леонардо да Винчи, Микеланджело или так далее, она ведь не выглядит старомодной и архаичной. Просто потому что, если там найдено что-то и открыто что-то, то оно так и остается.

ДОЛИН: Да, мне кажется, тут вы совершенно правы, что подлинность открытия - это единственная подлинность, которая не поддается никакой коррозии временем. Она остается, какой была, такой и будет всегда. Огромное спасибо. В гостях "Маяка" сегодня побывал Алексей Владимирович Баталов. Мы говорили о фильме "Летят журавли". Я надеюсь, что эта программа поможет многим слушателям снова открыть для себя этот фильм, если они его видели, или открыть впервые, если не видели. У меня есть несколько знакомых молодых людей, которые впервые, иногда случайно посмотрев этот фильм, были им шокированы. Я думаю, что до сих пор он стоит особняком в нашем кино не только из-за "Золотой пальмовой ветви", но и по ряду других причин, которые мы сегодня по касательной, но немного затронули. Большое спасибо.

Слушайте аудиофайл.