МузДок

СЕЙЧАС В ЭФИРЕ

1 января 1999 года: появление евро – странной на первый взгляд денежной единицы, пока ещё виртуальной

23.07.2010 20:05
"Разговор по делу". Беседа с Эдуардом Радзюкевичем слушать скачать
Рубрика "Разговор по делу". "Нет, не надо относиться серьезно к тому, что с тобой происходит. Да, популярность, она сегодня есть, завтра может закончиться, это дело такое, оно достаточно эфемерное. А потом, кому-то ты нравишься, кому-то ты точно совершенно не нравишься, кого-то ты раздражаешь, а кто-то тобой восхищается, кто-то восторгается и готов, как мне рассказывали уже такие театралки в возрасте, уже старушечки..", – рассуждает актёр театра, кино и телевидения Эдуард Радзюкевич.
подкаст: Маяк. 55 лет
МИТРОФАНОВА: У меня в гостях известный артист Эдуард Владимирович Радзюкевич. Здравствуйте, Эдик.
РАДЗЮКЕВИЧ: Здравствуйте.
МИТРОФАНОВА: Как вы жару переносите? Самый главный вопрос.
РАДЗЮКЕВИЧ: Жару плохо, потому что не люблю ее, никогда не любил жару, и лето особенно никогда не любил. Я зиму люблю.
МИТРОФАНОВА: Подождите, а вы родились в Петрозаводске, у вас лето, кстати, такое прохладное, так предполагаю.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, наверное, да, все-таки северо-запад, Карелия. Ну, я там мало, я до года там был, потом в Питере, а в основном-то в Москве. В городе плохо жару переносить, гораздо легче где-нибудь на природе. Но вообще я зиму люблю, вот хорошая зима в этом году была – мороз минус 30, снежок, солнышко. Супер!
МИТРОФАНОВА: Может, сразу попрощаемся?
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, было очень приятно, что зашел.
МИТРОФАНОВА: Спасибо, что зашли.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, на кондей. Сейчас на чай не ходят, ходят на кондей. Кондей есть – зайду.
МИТРОФАНОВА: Ну, вообще тут тоже такие перепады, ерши мрут, можно сказать.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну да, рыба варится в пруду, чего же делать. Это, слава богу, торфяники не горят, а так бы мы все┘
МИТРОФАНОВА: Ну почему, говорят, Шатура дымится – либо фабрика, либо торфяники.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, скорее всего, торфяники, будет смог над Москвой, вообще не продохнем тогда.
МИТРОФАНОВА: Вот я вчера была на съемочной площадке одного фильма – ╚Служебный роман╩, 86-я часть, наши дни, по-моему, так это все называется. Пытались снять панораму Москвы, и, конечно, все это было покрыто мглой, как синоптики говорят, мраком.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, смог, выхлопы, дождик не идет, пыль не прибивает.
МИТРОФАНОВА: Ну, мы жалуемся сейчас, потому что нас слушает вся страна. В общем, в Москве плохо.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, да, в общем, здорово мы начали, бодренько. Юмора не будет, до свидания. ╚А еще у меня трагический случай был╩ – хорошее начало передачи. Я сегодня поскользнулся на битуме, поехал, как на коньках. Он расплавился, зараза.
МИТРОФАНОВА: А я тоже прилипаю. Иду каблучками цок-цок, еще когда одеваешь приличную обувь, не кроссовки, пытаешься как-то идти подобающе, и тут вроде┘
РАДЗЮКЕВИЧ: С осанкой, по крайней мере.
МИТРОФАНОВА: Фасонишь, да, и тут √ раз – залипла, и как Манька Облигация – помните, как она дорогу перебегала, ребенка схватила? – вот как-то так.
РАДЗЮКЕВИЧ: Приблизительно.
МИТРОФАНОВА: Ты один из самых симпатичных артистов нашей театральной сцены, могу я так тебя оскорбить? Или кино-, телевизионной?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, давай, что же, я всякого наслышался.
МИТРОФАНОВА: Ну, наконец-то Эдуард Владимирович улыбнулся! Он зашел с очень серьезным лицом.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, мне сразу чай, кофе предложили. Я говорю: воды нет? Мне дали воды.
МИТРОФАНОВА: Очень много вопросов, и первый из них: Эдуард Владимирович, скажите, вам нравится больше режиссировать или играть? И еще: когда ваш герой уйдет из сериала ╚Папины дочки╩?
РАДЗЮКЕВИЧ: А сериал-то уже все, отсняли мы.
МИТРОФАНОВА: Да? Ну, он ушел с миром?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну да, вроде как.
МИТРОФАНОВА: То есть, отсняли сериал, сериалы все-таки конечны, да?
РАДЗЮКЕВИЧ: Конечны, да, безусловно. Но это же невозможно.
МИТРОФАНОВА: Даже Гарри Поттер вырос уже, бреется.
РАДЗЮКЕВИЧ: Как мы шутили, когда снимали ╚Кто в доме хозяин?╩, по поводу Ярика Гарнаева, что он же уже в достаточно зрелом возрасте играл второклассника, и через два года он уже взрослый юноша, и я все шутил, что скоро в комнату войдет такой с гладким бритьем до синевы второклассник, будет чудненько у нас все. Сериалы конечны, безусловно. Либо имеют какое-то продолжение дальше, у них уже жизнь начинается.
МИТРОФАНОВА: Ну, бывает все-таки в актерской истории, есть же сериал на одном из наших каналов про военное училище – ╚Кадетство╩, там одному человеку 30 лет, но он выглядит, видимо, для взрослого плохо, а для юноши хорошо, и он играет до сих пор ребенка. Такие бывают случаи. Обычно хотелось бы, чтобы женщины так.
РАДЗЮКЕВИЧ: Есть даже амплуа такое, называется травести – люди, которые уже в зрелом возрасте играют пионеров, всех прочих героев молодых, маленьких, юношей, девушек, подростков.
МИТРОФАНОВА: Эдуард Владимирович, скажи, когда ты узнал, что бывают такие люди?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я тебе честно скажу, мне было 10 лет, я пришел в музыкальный театр в один московский, но мне не повезло, я пришел 1 января в 12 часов утра на ╚Белоснежку и семь гномов╩. Там вышло семь народных гномов, ну, им-то можно, они-то гномы, у них бороды┘
МИТРОФАНОВА: Они с медалями, что ли, вышли?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, они все были народные артисты, так в программке было написано, и вышла тоже народная артистка, играла Белоснежку. Она была, правда, такой комплекции очень серьезной.
МИТРОФАНОВА: Как Монсеррат Кабалье?
РАДЗЮКЕВИЧ: Практически да, только ростом где-то 1 метр 40, наверное. Вот такая забавная Белоснежка. Я понял, что театр – это есть допустимые условности.
МИТРОФАНОВА: То есть, так ты познакомился с театром Романа Виктюка.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, с театром музыкальным, я тогда еще не знал┘
МИТРОФАНОВА: Что есть голубые?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, я не знал, что есть другие какие-то┘ Нас в школе всех водили еженедельно.
МИТРОФАНОВА: Заставляли.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, не заставляли, кто хочет, ходил.
МИТРОФАНОВА: Это ты в Питере когда был?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, я в Москве вырос, я в 5 лет переехал в Москву, с пятилетнего возраста. Я очень любил ходить в театр, мне нравилось. Для меня вообще люди, которые на сцене, были за гранью, какие-то небожители.
МИТРОФАНОВА: Тогда театр был востребованным. Не было Интернета, компьютеров не было.
РАДЗЮКЕВИЧ: Он разный был, он был востребован. Ну, конечно, не было такого потока информации, таких возможностей, чтобы на кнопочку нажал, и ты уже разговариваешь.
МИТРОФАНОВА: Тогда было кино, театр, телек чуть-чуть, притом мультики если показывали, то только кукольные.
РАДЗЮКЕВИЧ: В жестком расписании. Нет, почему, не только кукольные.
МИТРОФАНОВА: Нет, ну были рисованные, но кукольными мучили нас прямо. Тебе нравились кукольные?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, все по-разному же. Чебурашка, например, замечательный мультфильм.
МИТРОФАНОВА: А, это да, точно.
РАДЗЮКЕВИЧ: А ты не считала его даже мультфильмом? Видишь, я вовремя пришел.
МИТРОФАНОВА: Нет, просто были такие кукольные мерзкие, про каких-то осликов┘ Я сейчас смотрю, ребенку показываю, ему три года, и у меня аж сердце сжимается, я вижу почему-то Брежнева, вот этот застой, пустые витрины, смотрю вот эти мультики серые какие-то, натужно веселые, и мне как-то дурно, если честно. А ты вспоминаешь? Мы с тобой почти ровесники, ты меня чуть-чуть старше.
РАДЗЮКЕВИЧ: Вспоминаю то время? Конечно, вспоминаю, это мое детство, моя юность, я с удовольствием вспоминаю.
МИТРОФАНОВА: Ты помнишь, как это было? Я не помню, мне было 10 лет.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, мне было поболее, и я помню, это было лето олимпийское, и умер Владимир Семенович, и умер Джо Дассен, буквально там какая-то разница в неделю. Я помню два серьезных события, которые меня потрясли. Я был как раз в спортивном лагере в это время.
МИТРОФАНОВА: Ну да, детей отправляли.
РАДЗЮКЕВИЧ: А всех отправляли из Москвы, но мы здесь поучаствовали, даже сопровождали олимпийский огонь, который несли в качестве людей молодых из детских, юношеских школ. Это я помню прекрасно, олимпийский год я помню. Я помню все эти соки, которые появились, с трубочками, треугольные пакетики, соки.
МИТРОФАНОВА: Итальянские какие-то ╚Пармалат╩.
РАДЗЮКЕВИЧ: Финские.
МИТРОФАНОВА: Финский сервелат был.
РАДЗЮКЕВИЧ: Финский сервелат, финские соки, сигареты также появились иностранные.
МИТРОФАНОВА: Ты уже курил в 15 лет?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, тогда еще не курил, но я же видел все. Ты же спрашиваешь про мою память. Я помню все. Мы помним всех.
МИТРОФАНОВА: Ну, какого-то такого восторга я не испытываю совсем.
РАДЗЮКЕВИЧ: Почему? По безопасности это была самая лучшая Олимпиада, по-моему, до сих пор, по уровню безопасности. Это я могу точно сказать, это уже доказано, многие об этом говорят. Не знаю, но это был большой праздник. Я знаю, что в Москве было очень свободно, никого не было. Многих за 101-й километр, всех детей вывозили в лагеря, к родственникам.
МИТРОФАНОВА: Бомжей не было.
РАДЗЮКЕВИЧ: Не было. Проституток не было, алкоголиков не было. Всех за 101-й километр. Были даже пьесы, посвященные этому. Так что есть что вспомнить. Нет, время было замечательное, было хорошо.
МИТРОФАНОВА: У тебя такая обширная, разнообразная биография, ты столькими профессиями владеешь и все-таки остановился на актерском мастерстве. Наверное, это стоит того?
РАДЗЮКЕВИЧ: Стоит, я очень люблю свое дело.
МИТРОФАНОВА: Ну, иногда просто к актерам не очень серьезно относятся. С одной стороны, да, эти люди приносят нам эмоции, радость, веселье, это мои любимые люди, кто заставляет нас улыбнуться. К драме я хуже отношусь, я вообще не хожу.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, к официантам у нас серьезно относятся, они тоже приносят еду, понимаешь, и что?
МИТРОФАНОВА: Ты знаешь, официант официанту рознь. Я вчера была в одном из зданий бывшего ╚Белграда╩┘
РАДЗЮКЕВИЧ: У нас тоже так, я тебе могу сказать, актер актеру рознь.
МИТРОФАНОВА: Ну да. Про официанта ты хорошо вспомнил. Я вчера видела очень колоритных людей, им за сорок, они уже такие статные, усатые, пузатые, это их профессия реально, они не просто поработать пришли, а носят эти котлеты по-киевски и довольны очень.
РАДЗЮКЕВИЧ: Официант – серьезное дело, как любая профессия. Не зря же товарищ Маяковский говорил: все профессии важны, все профессии нужны.
МИТРОФАНОВА: Ну, он и застрелился, бедный.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, он не из-за этого, не из-за профессии.
МИТРОФАНОВА: Нет, ну это понятно, но переживал за все очень сильно. Так же нельзя, как Курт Кобейн тоже.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, здесь кому как на роду написано, я уж не знаю, можно, нельзя сильно переживать.
МИТРОФАНОВА: А ты свою судьбу пытался проверить, предсказать, спросить там?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, никогда, я не балуюсь этим абсолютно, не считаю это нормальным.
МИТРОФАНОВА: А спутница жизни твоей? Я знаю, что тебя моложе жена твоя.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да.
МИТРОФАНОВА: Ты ее воспитываешь? Или она тебя?
РАДЗЮКЕВИЧ: А чего ее воспитывать?
МИТРОФАНОВА: Ну, мало ли, так бывает, в книгах пишут.
РАДЗЮКЕВИЧ: Я ее не шестилетней взял-то, ты уж извини.
МИТРОФАНОВА: Ну, мало ли, все-таки. Идет же с какой-то стороны прессинг некий, кто постарше.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну нет, какие там воспитания, все уже взрослые люди. Человек, если захочет, сам будет воспитываться.
МИТРОФАНОВА: Вот смотри, в новостях же нам сказали, что Барак Обама своих детей воспитывает, обучает, как обращаться с деньгами. Кто в вашей семье обращается с деньгами? И тебе как-то пришлось специально образовываться по этому поводу?
РАДЗЮКЕВИЧ: Да нет.
МИТРОФАНОВА: Ведь были же времена, когда их вообще не было.
РАДЗЮКЕВИЧ: Были, бывают, да я боюсь, и будут. Все бывает. Я уж не знаю, как он учит обращаться с деньгами, не знаю. Надо их зарабатывать да тратить. На кой ляд они нужны, с собой-то не заберешь. Дадут тебе метр на два когда-нибудь, чего их туда тащить?
МИТРОФАНОВА: Ну, к этому надо как-то готовиться. Это правильно.
РАДЗЮКЕВИЧ: Зачем работать тогда, если их не тратить?
МИТРОФАНОВА: Значит, о деньгах ты не хочешь говорить.
РАДЗЮКЕВИЧ: Не-а, а чего о них говорить-то?
МИТРОФАНОВА: Я просто видела артистов, которые очень расстроились, когда официально все киношники договорились вам гонорары на 50 процентов зарубить.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да ну, бред это все. Не хочешь ты работать за эти деньги, не работай, кто тебя заставляет. Ребята, надо свободней быть, ну не падай ты в цене. А потом это дело такое, ведь всегда так было: ты можешь называть любую свою стоимость, цену или стоимость твоих услуг, гонорар, все что угодно, а если тебе очень нравится роль, ты хочешь ее сыграть, все равно ты упадешь. Ну, если не хочешь падать, не падай.
МИТРОФАНОВА: Это как с корпоративами.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну конечно. Если ты не хочешь развлекать жрущую публику, зачем, не развлекай. Ну, не купишь ты лишнюю машину.
МИТРОФАНОВА: Да это все вопрос выбора. Не нравится тебе юмористическая программа, переключай или наоборот.
РАДЗЮКЕВИЧ: А потом, ребята, о чем мы говорим? Не можете этой профессией заработать, заработайте другой. Две руки есть, две ноги есть, голова есть – вперед. По-моему, в советские времена тяжело было: ни фига не заработаешь, не давали, у всех уравниловка была, выполняешь план, тебе, наоборот, нормировщики срезают все это дело. Ну а сейчас, пожалуйста, иди, зарабатывай, было бы желание.
МИТРОФАНОВА: А ты план выполнял как?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я выполнял, даже на доске почета висел на заводской. Было дело.
МИТРОФАНОВА: А что ты делал?
РАДЗЮКЕВИЧ: Слесарем-сборщиком работал.
МИТРОФАНОВА: А что ты собирал?
РАДЗЮКЕВИЧ: Радиоаппаратуру, на войну работал, на почтовом ящике. На космос.
МИТРОФАНОВА: Об этом рассказывать нельзя.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, а чего об этом рассказывать? Вы вообще ни фига не поймете, чего я вам буду сейчас рассказывать.
МИТРОФАНОВА: Да, тут, знаешь, приходил Капица, он о таких вещах говорил, вообще не понять.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, ты сравнила меня с Капицей! Он же большой ученый, академик, член Академии наук.
МИТРОФАНОВА: Ну, актер может любого сыграть. Иногда смотрю на Рассела Кроу, я ему верю больше, чем┘
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, сыграть – это понятно, но для этого не обязательно быть. Если в каждую профессию так нырять, это же с ума сойдешь. Надо понимать суть профессии. У нас даже в Щукинском училище есть целый раздел, профнавык называется.
МИТРОФАНОВА: Профнавык. А когда включаешь сериалы, кто эти люди? Они же плоские. Или это зависит от бюджета сериала?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я не знаю, от чего это зависит. Зависит от многого: от того, что людей неправильно научили, или не научили вовсе, что у людей была школа или не было школы, люди работают над собой, кто-нибудь работает над ролью. Спросите, кто у нас предлагаемые обстоятельства в тетрадку записывает или биографию роли среди актеров? Или вообще так парится на эту тему?
МИТРОФАНОВА: А ты совершенствуешься ежедневно или как, еженедельно?
РАДЗЮКЕВИЧ: Что значит еженедельно?
МИТРОФАНОВА: Ну, ты говоришь, что это же надо готовиться.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, ну надо же наблюдать ходить, я наблюдаю за людьми, мне вообще нравится наблюдать за людьми, не только за людьми, за животными нравится наблюдать, за детьми, за проявлениями разными. Ты же наблюдаешь, что-то в копилочку тебе откладывается, ты, естественно, анализируешь свои поступки. Ты в театре играешь спектакль, все равно какой-то анализ делаешь, как сегодня прошло. Ты же в кино снимаешься, на телевидении работаешь.
МИТРОФАНОВА: А когда ты снимаешься в этих скетчах ╚6 кадров╩ – это же очень круто. И по мнению наших слушателей, и то, что я лично смотрю и вижу, нет фальшивых никаких моментов, вот это, наверное, самое приятное. Иногда бывает смешно, иногда бывает менее смешно, но фальшивки такой мерзкой нету, когда сами смеетесь над собственными шутками.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, это моветон такой смеяться над собственной шуткой.
МИТРОФАНОВА: Это ужас какой-то. Да, обожаю ╚6 кадров╩, пишет каждый второй слушатель. Эдуард, скажите, кто сочиняет сюжеты? И вы не пробовали себя в качестве сценариста?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, в качестве сценариста я себя не пробовал, а сюжеты сочиняют, у нас есть авторы сценария, которые являются шеф-редакторами всего этого дела, и целая группа сценаристов, которые серьезно пишут огромное количество. Ну, мы бы с ума сошли, если бы сами еще сочиняли и писали, это другая профессия.
МИТРОФАНОВА: Да, да, это относится ко всем программам.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, в качестве сценариста я себя пробовал, и тут даже снималось кино, надеюсь, что выйдет рано или поздно, я был одним из авторов сценария.
МИТРОФАНОВА: Какого фильма?
РАДЗЮКЕВИЧ: ╚Конферансье╩, не знаю, будет ли меняться название или нет.
МИТРОФАНОВА: Ну, пока что его в списке нет. 2010 год – ╚На измене╩ в производстве, да? Не сняли?
РАДЗЮКЕВИЧ: Сняли уже, я так понимаю, что он собран уже.
МИТРОФАНОВА: И ты играешь депутата Государственной Думы. Скажи, ты за кем-то особенно наблюдал?
РАДЗЮКЕВИЧ: Атанесян Александр Ашотович снимал.
МИТРОФАНОВА: Петр Соломатин твоя роль.
РАДЗЮКЕВИЧ: Петр Соломатин моя роль, а снимал режиссер Атанесян Александр Ашотович.
МИТРОФАНОВА: И с кого ты брал пример? Депутата ведь играть, это же не мандатом махать.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, ну я так приоткрою завесу. Я не знаю, с кого я брал пример. Телевизор включаешь, вон они тебе, примеры, с утра до ночи.
МИТРОФАНОВА: Их как шуганули, чтобы они почаще приходили!
РАДЗЮКЕВИЧ: Да я уж не знаю, почаще приходили, там один другого краше: то у нас остров какой-то пилят, то у нас Ленинградка до Лобни стоит, то торфяники горят. Вот тучи разгонять они научились, а вот сгонять нет. Много еще, много дел, которыми можно заняться.
МИТРОФАНОВА: Может, надо спросить кого-то из других профессий. Ведь если человек занимается актерством, это не значит, что он вообще в другие сферы нос свой не сует.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, не значит абсолютно. Ну, кто-то не сует, кто-то чисто занимается только профессией, а у кого-то есть куча хобби или другая биография, действительно, в чем-то еще профессионал. Поэтому не знаю, дело каждого.
МИТРОФАНОВА: А ты в каком районе живешь?
РАДЗЮКЕВИЧ: В Бибиреве.
МИТРОФАНОВА: То есть, Химкинский лес тебе┘
РАДЗЮКЕВИЧ: Химкинский лес мне близок вообще. Мне любой лес близок.
МИТРОФАНОВА: Вот я тоже думаю. Когда сносят старые здания, рубят деревья, которых осталось раз, два и обчелся. А у людей тоже есть дети. Или они все должны во Франции жить у тех, кто богатый?
РАДЗЮКЕВИЧ: Не знаю.
МИТРОФАНОВА: Я не понимаю, как нельзя думать на пару поколений вперед.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, наверное, можно. Кто-то думает, а кто-то, наоборот, думает гораздо вперед. Я уверен, что такие люди, как Капица, думают гораздо дальше, ученые вообще. Люди науки и культуры.
МИТРОФАНОВА: Они же не пойдут в эти Химки объяснять, что Москва должна быть с лесом, это легкие.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, у нас такой дурдом. Я вам говорю, ребята, Гольфстрим изменит течение, Европа покроется льдами, вот тогда мы угольком торганем. Все хорошо.
МИТРОФАНОВА: Ну, а с финансовой стороны, пока дело до уголька не дошло, у нас какое-то потепление глобальное, в принципе пока не холодно.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, пока нет. Такой засухи не было 40 лет, как говорят синоптики. Если уж на Камчатке или на Курилах 34 градуса зафиксировано, вообще никогда не было такого. Вот такое жаркое лето!
МИТРОФАНОВА: Да, может быть, постепенно надо привыкать, а может, и не надо. Невесело. Сначала все так радовались, расчехлили босоножки, а сейчас уже так дышат тяжело, около вентилятора сидят и думают: что же делать?
РАДЗЮКЕВИЧ: Это хорошо, если вентилятор есть, говорят, днем с огнем не сыщешь вентилятора в продаже, прямо какой-то сплошной дефицит – кондиционеры, вентиляторы.
МИТРОФАНОВА: Да вы что?! Сейчас посмотрим в Интернете. А, долго идет установка, даже если и есть, то долго устанавливают. Эдуард, вы такой веселый, хороший, и вы такой грустный. Жара или что?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, почему я грустный?
МИТРОФАНОВА: Ну, не грустный, но все-таки┘ Хотя да, просто такой.
РАДЗЮКЕВИЧ: А я должен быть такой хохотун, шалунец.
МИТРОФАНОВА: Все ждут же, да, пошутите, пожалуйста. Какие у вас были самые смешные истории на работе? Как вы Сталина снимаете?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я Сталина не снимаю.
МИТРОФАНОВА: Ну, в ╚6 кадрах╩?
РАДЗЮКЕВИЧ: Федор Добронравов у нас Сталин штатный. Это вопрос к нему.
МИТРОФАНОВА: Спрашивают, как вы с коллегами вне съемок?
РАДЗЮКЕВИЧ: У нас очень дружественные, теплые отношения, замечательные, мы очень тепло друг к другу относимся.
МИТРОФАНОВА: И девушки?
РАДЗЮКЕВИЧ: Да.
МИТРОФАНОВА: И они между собой тоже?
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, у нас нет ни склок, ни скандалов, ни ругани, никогда не бывает. У нас очень хорошая атмосфера.
МИТРОФАНОВА: Вы вместе уже 4-5 лет?
РАДЗЮКЕВИЧ: Мы недавно отметили пятилетие ╚6 кадров╩ на сцене Театра эстрады, а вообще мы 6 лет, потому что до этого мы были еще ╚Дорогая передача╩, поэтому как коллектив мы 6 лет.
МИТРОФАНОВА: А как вы встретились? Вас кто-то отобрал, специальный какой-то бог?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну почему? Это была идея Вячеслава Муругова сделать такое скетч-шоу, Александр Жигалкин был им приглашен в качестве режиссера, и они провели кастинг. Кастинг, действительно, по-настоящему мы все проходили кастинг, врать не буду. И потом получилось, что шесть человек оказались вместе. А так-то мы друг друга знали давно, я, например, Сережу Дорогова очень давно знал, Федю Добронравова гораздо раньше узнал, Кайкова Андрюшу по другим делам тоже давно знал. Я лично не был знаком только с Ирой Медведевой, потому что она из Белоруссии приехала, в Минске оканчивала институт театральный. Галю Данилову я знал, они же в ╚Сатириконе╩ работали, Андрюша и Федя, так что мы практически все были знакомы.
МИТРОФАНОВА: А вот такие юмористические зарисовки, они не накладывают адский отпечаток? Помните Шурика, артиста известного, который сыграл Шурика, и потом его никто, бедного, не снимал?
РАДЗЮКЕВИЧ: Александра Демьяненко вы имеете в виду. Ну, понимаете, накладывают.
МИТРОФАНОВА: Знали, на что идете?
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, я вообще, когда в профессию шел, я знал, на что иду.
МИТРОФАНОВА: Даже Бондарчук Федя знал, на что идет, у него вообще выбора не было.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, он с детства знал о профессии, по-моему, все уже, у него и мама, и папа, он вообще из семьи какой. А у меня вообще никого в семье не было.
МИТРОФАНОВА: Это горе было в семье, скажи честно?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, горя не было, так удивились слегка, говорили: посмотрим, хочешь заниматься, занимайся. Я достаточно самостоятельный человек уже был к этому времени. Поэтому чего уж там. Куда пошел, зачем пошел, так особо никто не интересовался, но было легкое недоумение. Просто говорили: ну, какой из тебя артист, как-то странно. Поглядим.
МИТРОФАНОВА: Ну, артистов раньше отбирали, наверное, по красоте такой классической?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, по фактуре, безусловно, отбирали, там не только красота, чтобы там была и фактура, и обаяние, самое главное, чтобы было сценическое, киношное. Это вот самое главное. Потому что человек необаятельный не должен быть актером, я считаю.
МИТРОФАНОВА: Ну, фамилии будем называть этих необаятельных актеров?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, я же не люблю этого, я не говорю никогда плохо ни про кого, ни про коллег, ни про кого.
МИТРОФАНОВА: Да знаем, даже вне эфира ни про кого.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет.
МИТРОФАНОВА: Ни одной сплетни не выведать, вообще.
РАДЗЮКЕВИЧ: А я не сплетник. Мне скучно просто этим заниматься. У меня масса интересных дел вокруг, такое количество людей, что мне заниматься этим перетиранием?
МИТРОФАНОВА: Вот цитата из твоего интервью: ╚Я не люблю тусовок, халявы, не люблю засвечивать морду. Есть то, что я сделал. Двенадцать лет отдано передаче ╚Сам себе режиссер╩┘ Кстати, огромная работа. Леша, кстати, отличный, по-моему, парень.
РАДЗЮКЕВИЧ: Замечательный, он мне звонил на днях и приглашал, здесь в августе будет фестиваль мультипликации, он меня приглашал туда приехать и поучаствовать либо на открытии, либо на закрытии.
МИТРОФАНОВА: А как-то эта программа свое отжила и закрылась?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я честно сознаюсь, я даже не заметил, когда она закрылась, потому что она так долго существовала, я думал, что она будет вечно.
МИТРОФАНОВА: А ╚Поле чудес╩? С музеем.
РАДЗЮКЕВИЧ: Такое домашнее видео, потому что мне казалось, она будет неиссякаемой, но всему свое время.
МИТРОФАНОВА: Сейчас на телефоны снимают многие, в Интернет выкладывают многие, сейчас нет такой актуальности.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, сейчас другие информационные поля, сейчас вообще идет большая борьба телевидения и Интернета, все предлагают – давайте Интернетом заменим вообще телек. Не знаю, навряд ли.
МИТРОФАНОВА: Пока нет, пока вы не охвачены.
РАДЗЮКЕВИЧ: Это еще не скоро. Говорят, у нас много поколений должны перерасти все это дело.
МИТРОФАНОВА: Я знаю, что ты признался сенсационно, что ты в Интернет вообще не ходишь. Тут интересный был вопрос: а вы вообще видели свою страницу в Интернете? Она такая очень краткая, но содержательная.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да честно вам скажу, я почту получаю, сценарии какие-то, еще что-то, кто-то мне по работе что-то пишет, я открываю только почтовый ящик свой. Я никогда в ╚друзьях╩ не состоял, в ╚согражданах╩, в ╚одноклассниках╩, в ╚однокурсниках╩, в ╚созидателях╩, в ╚разрушителях╩ – я нигде не состоял. Мне даже сказали, что у меня есть какие-то клоны. Но я считаю, это вообще дело даже не во мне, а в том, что человек, который отвечает за другого человека на письма, читает чужие письма, отвечает от имени другого человека, мне кажется, это непорядочно.
МИТРОФАНОВА: Вообще больные люди.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, наверное, скорее всего, больные. Ну, бог им судья. Но вообще-то это не по-человечески. Люди действительно искренне что-то спрашивают. Бог им судья, ладно. Чего мы будем про Интернет опять? Я в него не хожу.
МИТРОФАНОВА: Говорили же, как депрессию определить: зашел в Интернет, а пойти некуда. Но в нашем случае это по-другому. Я хоть что-то говорю, а человек смеется.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, мне радостно.
МИТРОФАНОВА: А теперь ты давай говори что-нибудь. А то я сижу грустная, сегодня весь день читаю, читаю что-то, по шесть раз одну строчку перечитываю, думаю, наверное, все-таки я тупая баба. Как мне говорит мой дядя Петя: какую же я бабу глупую взял!
РАДЗЮКЕВИЧ: Да? Ну, наверное, ему виднее, я-то не в курсе. А что рассказать, ты мне дай какую-нибудь тему, я тебе расскажу.
МИТРОФАНОВА: Что за ╚Ученая обезьяна╩ такая? Почему такое название?
РАДЗЮКЕВИЧ: А я объясню. Это такая игра была у Михаила Чехова, называлась ╚Ученая обезьяна╩. Сегодня у нас какой день недели?
МИТРОФАНОВА: Ну, про ту обезьяну я слышала, а про вашу-то? Сегодня пятница.
РАДЗЮКЕВИЧ: Пятница. Вот, значит, я буду хозяин, ты будешь обезьяна, ты будешь как обезьяна себя вести, есть, ходить, говорить, ты можешь сопротивляться, возмущаться, а я буду тебя дрессировать и воспитывать. Завтра мы меняемся. Поэтому ты тоже контролируй, пожалуйста, свои действия. Вот такая игра, достаточно жестокая, говорят, до кровищи дрались иногда.
МИТРОФАНОВА: Но им-то можно было, они культурные люди.
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, в честь этой игры был назван театр. Обезьянничать – суть профессии, а то, что ученые все дипломированные, поэтому мы создали такой театр свой, своим курсом в 1992 году. Он просуществовал не очень долго, но все равно были спектакли.
МИТРОФАНОВА: А сейчас, интересно, новые театры как-то образуются?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я думаю, что да.
МИТРОФАНОВА: Или все в КВН сразу ломятся?
РАДЗЮКЕВИЧ: Я не знаю насчет КВН, причем здесь КВН? КВН и театр – две вещи, КВН – это самодеятельность, а театр – это профессиональное дело.
МИТРОФАНОВА: Да, а по-моему как-то уже постепенно┘
РАДЗЮКЕВИЧ: Это они хотят нас нагнуть, но мы-то не дадим. Это продюсеры все ассоциации свои создают. Актерам не дают свой профсоюз создать.
МИТРОФАНОВА: Да ты что?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, конечно, а где он? Есть актерский профсоюз? Его никогда и не будет, не дадут, и операторам не дадут, никто не даст. Представляешь, профсоюз операторов забастовал, например. Ну, не выполнили их условия. Информационная блокада всей страны, ну кто же это даст? Как говорится: съест-то он съест, да кто ж ему даст. То же самое, как и актеры. Никто не даст, потому что надо брать штрейкбрехеров, надо воровать деньги на проектах, вот и все, надо больше снимать и больше зарабатывать, делить маржу. Ребята, о чем мы говорим!
МИТРОФАНОВА: Ну, этим же надо заниматься. Подожди, а если вы все, творческие люди┘
РАДЗЮКЕВИЧ: Да никто не даст, занимайся, не занимайся, никто не даст.
МИТРОФАНОВА: Ты же видишь, что с киношниками творится, с этим Союзом, они там что-то делят, вообще отдельно все происходит.
РАДЗЮКЕВИЧ: И не будет дальше твориться, пока не будет единого профсоюза, либо актерского, либо актерско-режиссерского, либо операторского.
МИТРОФАНОВА: Так и диджеев нет профсоюза, товарищи!
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, это вообще беда, я считаю.
МИТРОФАНОВА: Да, представляешь, клубные диджеи забастуют, где в выходные будет народ отжигать?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, я не знаю, на улице, у нас ларьков-то много, отожжем. И через это переплывали.
МИТРОФАНОВА: Тут провокационный вопрос: Эдуард, последний анекдот, который вас рассмешил?
РАДЗЮКЕВИЧ: Лектор выступает, читает лекцию и говорит: ╚Дорогие друзья, человеческий мозг, он вообще изучен всего лишь на 10 процентов, и я яркий тому┘ кому┘ дательный падеж╩. Этот анекдот меня рассмешил.
МИТРОФАНОВА: Эдуард, вас очень хвалят. Расскажи, пожалуйста, людям, которые обольщаются по поводу популярности, все время думают, что популярным, знаменитым людям хорошо, весело, легко, насколько популярность картонна, сиюминутна и как не надо серьезно к себе относиться.
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, к себе надо относиться серьезно.
МИТРОФАНОВА: А слишком серьезно?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, не надо относиться серьезно к тому, что с тобой происходит. Да, популярность, она сегодня есть, завтра может закончиться, это дело такое, оно достаточно эфемерное. А потом, кому-то ты нравишься, кому-то ты точно совершенно не нравишься, кого-то ты раздражаешь, а кто-то тобой восхищается, кто-то восторгается и готов, как мне рассказывали уже такие театралки в возрасте, уже старушечки┘
МИТРОФАНОВА: Которые со сменкой ходят до сих пор в театр.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, да! Они говорили, что вот раньше, например, это были настоящие фанатки. Когда Лемешев выходил из Большого театра, ели следы. В осеннюю пору он вышел, лил страшный дождь, он вышел в красивых ботинках, и они устелили своими телами его путь к автомобилю. Вот это были фанатки! А сейчас, говорят, не то, это мне говорят люди, которым уже было за 80, которые прошли это, которые не пропускали не то что ни одной премьеры, они не пропускали ни одного спектакля идущего. А сейчас у нас что? У нас почему-то всех называют звездами, все у нас звезды стоят в одной очереди за картошкой, за квартирой, за всем. Нет у нас звезд! А потом, звезды – это где-то там, что-то это астрономическое такое. У нас есть люди, да, есть популярность, есть узнаваемость, есть что-то, но все равно это часть профессии, когда к тебе люди подходят, говорят тебе приятные слова (это очень приятно, не спорю) и когда просят сфотографироваться, расписаться, но все равно это часть профессии. Но, честно скажу, есть в этом приятные стороны, а есть не очень приятные, когда ты так узнаваем, что ты не можешь, например, просто пойти и погулять по парку Сокольники.
МИТРОФАНОВА: Это ты про себя?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, например, да. Чтобы не прятать морду под кепкой. Хотя, с другой стороны, я вот езжу в метро совершенно спокойно. А с утра так вообще, никто никому с утра вообще не нужен. Это я помню по своей заводской молодости трудовой, когда ты едешь на трудовую вахту, у тебя не особо эмоции по сторонам башкой вертеть.
МИТРОФАНОВА: Это совсем рано?
РАДЗЮКЕВИЧ: Это совсем рано, да.
МИТРОФАНОВА: Потому что дядя Петя однажды в метро у меня поехал (у него то ли права отобрали, то ли что-то такое) и говорит: такие девки симпатичные в метро.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да в метро вообще хорошо.
МИТРОФАНОВА: Я аж озадачилась.
РАДЗЮКЕВИЧ: Было бы не так душно. Все-таки с вентиляцией решат вопрос, и будет вообще прекрасно.
МИТРОФАНОВА: Провентилируют этот вопрос.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да. В час пик там тяжело до сих пор. А так в метро очень┘ ко мне в метро подходит мужик и говорит: ╚А ты куда едешь?╩ Я говорю: ╚Я в Бибирево еду╩. Он говорит: ╚А зачем?╩ – ╚Живу я там╩. Он говорит: ╚А чего ты в метро?╩ – ╚Домой еду╩. Он говорит: ╚Хотя, с другой стороны, дурацкий вопрос – дурацкий ответ╩. И пошел себе. Очень смешной у меня случай. Я еду очень поздно в метро вечером, домой возвращаюсь после спектакля, у меня газета московская, и там я читаю статью: по весне резкое обострение людей с болезнями шизофрении. А я еду практически уже в предпоследнем, наверное, поезде, который идет, очень поздно. И я сижу один на здоровом этом диване, и вдруг я вижу, передо мной стоит такое чудо неопределенного возраста, неопределенной одежды, какой-то желтый бант у нее на голове, очень яркий макияж. И она говорит: ╚Молодой человек, уступите, пожалуйста, место╩. Я говорю: ╚Да ради бога╩. Я думаю, вот оно как совпало-то! Я отсаживаюсь, она присаживается, начинает общаться с несуществующими людьми. Говорит: до чего молодежь дошла, вот посмотрите, наглые глаза. Ну, эта бабушка так долго возмущалась, она так интересно общалась со всеми, причем она их выслушивала, я так понимаю, кто-то с ней вступил в полемику. Я-то их не вижу, она-то их видит всех! Я сел, отложил эту газету, я начал представлять образы, причем по ее репликам. Вот здесь, например, сидит какой-то очень солидный взрослый мужчина, причем обязательно усатый почему-то. Вот она с ним вступает в беседу, потом говорит: ╚Нет, нет, вы абсолютно не правы┘ Да, вот вы, дамочка, вы правильно говорите┘ Как вы говорите? Да, да, вот именно так!╩ Вы представляете? И такой театр целый получается. Я с удовольствием доехал с этой сумасшедшей женщиной в одном вагоне. Она поехала дальше, я вышел на своей станции.
МИТРОФАНОВА: Ну, а если ты говорил, что ты наблюдаешь за людьми, ты же можешь это использовать потом. Ведь сколько есть нюансов и моментов.
РАДЗЮКЕВИЧ: Очень много нюансов, я это не буду скрывать, я это использую, есть такие характеры, просто супер. Один тут подошел, говорит: ╚Ну, я прав, да?╩ Я говорю: ╚В чем?╩ – ╚Нет, я прав, да?╩ И вот это продолжалось минут семь. ╚Эй, посмотри, да, я прав, да? Я же говорю, я прав, да? Я прав?╩
МИТРОФАНОВА: А ты смеялся или, наоборот, насупился?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, я смеялся, но в какой-то момент уже стало неудобно, когда пошла седьмая минута, я говорю: ты очень прав, ты прав всегда.
МИТРОФАНОВА: Такие зарисовки. А фразы! Иногда сидишь дома, тупишь, ничего не делаешь, и вдруг просто миллиардный раз показывают ╚Трех мушкетеров╩.
РАДЗЮКЕВИЧ: Я могу сказать, я знал одного человека, он говорил только два слова, в течение года я слышал от него только два слова.
МИТРОФАНОВА: Это, наверное, Олег Дерипаска.
РАДЗЮКЕВИЧ: Он приходил домой в семью, он очень такой сухой, жилистый мужичок, абсолютный пролетарий, приходил, видел, что тапочки не стоят домашние. Он говорит: ╚Баловство╩. Тут же приносились тапочки. Он говорил: ╚Грамотно╩. Он приходил на кухню, садился ужинать, не стояла бутылка на столе. Он говорил: ╚Баловство╩. Тут же появлялась бутылка. √ ╚Грамотно╩. Жена начинала пилить его по поводу футбола: ╚Вот опять свой футбол смотришь, больше тебе ничего не надо, только шары залить╩. √ ╚Баловство╩. Она тут же замолкала и исчезала из комнаты. √ ╚Грамотно╩. Человек класс же, просто класс! Как решена жизнь, как поставлено в семье все! Это же фантастика!
МИТРОФАНОВА: А ты долго его знал? Ты не врешь?
РАДЗЮКЕВИЧ: Нет, я абсолютно не вру, это в течение года, так получилось.
МИТРОФАНОВА: Ну, я знаю, уже в течение года веду передачу одну, у нас рассказывает один большой специалист о машинах, так у меня 80 тысяч интонаций слова ╚да╩. Я уже так отточила мастерство, я уже могу заниматься квантовой механикой и все равно вовремя скажу ╚да╩. Бывает же такое.
РАДЗЮКЕВИЧ: А тут недавно, у меня очень жарко дома, все окна выходят на солнечную сторону┘
МИТРОФАНОВА: Я даже не знаю, смеяться сейчас или┘
РАДЗЮКЕВИЧ: И я вечером, чтобы было попрохладнее, открываю на лестничную площадку дверь, чтобы хоть как-то протягивало, ну, хоть какой-то сквознячок. И тут забежал кот ко мне. Он настолько растерялся, он сначала прыгнул в балконную дверь, он совершенно не домашний, это я понял, ударился балдой о балконную дверь, о стекло, потом разбежался и с такой же силой вмазался в зеркало. Его поймать – он царапается, зараза! Это было так смешно. И кота жалко.
МИТРОФАНОВА: Слушай, а вот философски если завершать беседу, как думаешь: ведь ты мог бы его приручить, дать пожрать, или ты бы хуже человеку сделал?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, он все равно бы не стал, у него своя судьба, у него своя жизнь. А то, что пожрать, так я им постоянно выношу пожрать, они у нас тусуются в подъезде. Я даже так иногда выхожу курить посреди ночи, вдруг такое шуршание, я думаю, ну точно, опять бомжи. (У нас одно время поселился между третьим и четвертым этажом бомжик.) А это, оказывается, коты, они какую-то коробку найдут, ее дербанят по всему подъезду. А ты в три ночи выходишь, думаешь, наверное, шпана. Нет, не шпана – коты.
МИТРОФАНОВА: Вот в Бибиреве как весело. Не обязательно, значит, звезде на лимузине ездить и жить в ЦАО? Можно спокойно, да?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, звезде не знаю, я не звезда, я актер.
МИТРОФАНОВА: Ну хорошо, тогда давай звезда у нас будет условно – Клуни.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, вот Клуни хорошо ездить на лимузине и жить в ЦАО.
МИТРОФАНОВА: Да, Клуни у нас всем Клуни Клуни. Такой вопрос грустный под конец эфира пришел: почему артисты в старости бедные?
РАДЗЮКЕВИЧ: А почему у нас люди вообще, которые кровь проливали за нашу страну, до сих пор в нищете, хоронить не на что? У нас же только говорят. С этими квартирами позорище. У моей жены бабушка, ей сейчас уже под 90. В честь 65-летия Победы от губернатора Тверской области такая красивая открытка: ╚Мы помним и чтим ваш подвиг┘╩ В общем, подарили два полотенца. Я так понимаю, чтобы утиралась, когда на пенсию горбатится. Два маленьких полотенчика подарили. Ну, о чем говорить, ребята, а вы говорите – артисты бедные. Позорище! В нашей стране позорного очень много.
МИТРОФАНОВА: Ну, к старикам, конечно, ужасно.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да нет, а что, к инвалидам, к сиротам, это как вообще? Зато у нас ╚Формула-1╩ репетируется постоянно в столице. У нас все так хорошо, что осталось только ╚Формулу-1╩ провести. Ну, не будем о грустном, потому что я могу на эту тему долго разговаривать, завестись вообще, и стану не то что невыездной, а даже невыходной. Потому что меня, видишь, лозунгами воспитывали, я же был и пионером, и комсомольцем, поэтому я правду привык говорить. А если я начну говорить правду, кому от этого легче станет?
МИТРОФАНОВА: Пожалуй что так. Ну, знаешь, очень мучился один правдоруб, Радищев его фамилия была┘
РАДЗЮКЕВИЧ: Да, и совершил путешествие.
МИТРОФАНОВА: Да и вообще, бедный, потом поплатился.
РАДЗЮКЕВИЧ: Да нет, дело не в том, что поплатился, тут боязни никакой нет, просто надо как-то это исправлять. Я не знаю, как могу, стараюсь, по крайней мере.
МИТРОФАНОВА: Ну, хотя бы юмористическим образом.
РАДЗЮКЕВИЧ: Например, ты говоришь по поводу халтур. Когда мне говорят, что что-то для детей сделать, для инвалидов, в детском доме или в больнице для раненых наших солдат и офицеров, я стараюсь вырвать это время и поехать сделать. Иначе уж совсем как-то стыдоба.
МИТРОФАНОВА: Скажи нам, напомни, когда начинается сезон театральный у тебя конкретно, в каких спектаклях?
РАДЗЮКЕВИЧ: У меня начинается театральный сезон с октября месяца.
МИТРОФАНОВА: А что такое?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, потому что в сентябре только приеду, туда-сюда, тем более в этом году обещают еще огромную жару, не знаю, у меня так начинается. В каждом театре по-разному, но я не служу постоянно в театре, но начинается он со спектакля ╚Карлсон╩. Я играю Карлсона.
МИТРОФАНОВА: Это в Вахтанговском?
РАДЗЮКЕВИЧ: Мы на сцене Театра Вахтангова играем.
МИТРОФАНОВА: Суханова видел вблизи?
РАДЗЮКЕВИЧ: Ну, мы же одно училище оканчивали.
МИТРОФАНОВА: Я так шучу. А то он вообще какой-то недоступный.
РАДЗЮКЕВИЧ: Суханов? Ну почему, по-моему, Максим нормально доступный абсолютно.
МИТРОФАНОВА: Спасибо, до встречи.
РАДЗЮКЕВИЧ: Спасибо, пока.
Слушайте аудиофайл.