28.07.2010 19:05
Мария Арбатова в гостях у Лены Батиновой и Максима Ковалевского слушать скачать
Мария Арбатова в гостях у Лены Батиновой и Максима Ковалевского.
в гостях: Мария Арбатова
КОВАЛЕВСКИЙ: У нас сегодня очередная премьера рубрики "Вышка". И первым гостем нашей премьерной рубрики стала Мария Арбатова, известная российская писательница, драматург, публицист. Здравствуйте, Мария.
АРБАТОВА: Здравствуйте. Я на букву "А", поэтому с меня всегда все начинается.
КОВАЛЕВСКИЙ: Как раз мы поговорим сегодня о том, как вы учились, что необыкновенного происходило за годы вашей жизни, кто были ваши одноклассники, с кем вы поддерживаете отношения до сих пор, кто из них стали известными людьми и так далее. Вы можете все это припомнить?
АРБАТОВА: Запросто. Ну, я хочу сказать, что с однокашниками я немножко в "Одноклассниках" тусуюсь. Единственный человек, с которым я более менее плотно общалась, это Леша Бзареулов, с которым мы попали в одну партию на последних думских выборах. Ну, сейчас я вас загружу совсем неинтересным. Но все равно, это ужасно приятно, когда ты вдруг приходишь в партию, а там твой одноклассник сидит. Все уже схвачено, кажется, да? Потому что целая жизнь прошла уже, половина похоронена, половина там уже.
БАТИНОВА: Он одноклассник или однокурсник?
АРБАТОВА: Прямо одноклассник, мы сейчас про школу. Хочу сказать, что со школой у меня связаны не самые лучшие воспоминания, такая я всегда была очень, с одной стороны, хорошо училась, с другой стороны, довольно себя отвязно вела. И поэтому в 10-м классе отвратительная классная руководительница сказала: "Я сделаю все, чтобы ты не поступила в вуз, не получила высшего образования". Потому что я не была в комсомоле, хотя комсомол за мной охотился, я была такая активная девочка. Понятно было, что мне может грозить комсомольская карьера, но я была очень ортодоксальная в этом смысле. И тут благодаря тому, конечно, не потому, что я родилась такая умная, у меня просто папа преподавал марксистскую философию, а дедушка, наоборот, был диссидентом внутренним. И поэтому я знала с детства, что могут быть две точки зрения. Я, естественно, выбирала протест молодежный, что совершенно правильно для любого нормального человека. И поэтому, действительно, мне удалось не вступить в комсомол даже в те лохматые годы, потому что я же 1957 года рождения, и я помню, что из-за этого я вынуждена была поступать на философский факультет.
КОВАЛЕВСКИЙ: Потому что там не требовалось быть комсомольцем, да?
АРБАТОВА: Сейчас, вы что?
БАТИНОВА: Нет, везде требовалось.
КОВАЛЕВСКИЙ: Нет, не везде, я вам могу┘
АРБАТОВА: Самый злостный факультет в этом смысле, потому что у нас было отделение истории философии и отделение научного коммунизма, там готовили инструкторов райкомов, поэтому я вынуждена была поступать на вечерний, чтобы мне не надо было заполнять эту фигню, где я состою. Я таким образом обманула советскую власть. А моим, кстати, однокурсником был Игорь Яковенко, бывший генсек Союза журналистов, у которого всякие экзотические звери живут. Изумительный совершенно парень, он был моим старостой. Но поскольку я тогда тоже была еще в периоде полной отвязки, такая я была хиппи. Вы тут сказали про хиппи. И, по-моему, к концу второго курса мы с моей подругой, художницей из Еревана Зарой, она тоже туда попала, совершенно не подумав, я-то попала туда, потому что мой покойный отец преподавал философию, и я, вообще, была такая умная с детства, как вундеркинд. Поэтому понимала, что без формальной логики и высшей математики мне никуда. И все мне говорили: ты дура что ли, на тебе никто не женится, ты что скажешь парню, что ты философом будешь? Ну, как-то обошлось, женились быстро. Но где-то наступил какой-то кризис. Потому что очень хорошо, когда история философии, когда логика, когда интеллектуалы, а потом началась жуткая давиловка такая КПССная. И в какой-то момент мы, я и две подружки, это у меня описано в автобиографическом романе, мы такой сварили чайник глинтвейна. Хотя я такой персонаж непьющий, но мы напились этого глинтвейна, поставили блюдечко, Зара, моя подруга – художница из Еревана, она имела навыки, они там все время какой-то эзотерикой такой домашней занимаются.
И мы┘
БАТИНОВА: Вызывали духов?
АРБАТОВА: Запросто мы вызвали. Совершенно толково, нам было тогда лет 17, вызвали дух Марины Цветаевой и стали спрашивать, что делать. И она говорит: "Вы немедленно бросайте вузы, потому что ты поступишь, куда ты хочешь, (в смысле я). И ты поступишь, куда ты хочешь". Она хотела заниматься живописью профессионально, но в Ереване был дикий конкурс в институт живописи. А я писала столько, сколько я себя помню, но в литинституте был конкурс типа 100 человек на место. И мы послушались духа Марины Цветаевой и поступили, хотя до сих пор среди однокурсников наших, которые уже такие седые дяденьки, ходят слухи, что нет, "они все врут, их, на самом деле, за что-то выгнали". Хотя нет, мы пришли, две такие дурры, выдержав жуткий конкурс, и сказали: нам не подходят ваши идеологические взгляды. И нас долго отговаривали в учебной части. И я, действительно, поступила в литературный институт, в мастерскую сначала Пименова, это было совершенно ужасно, это был ректор литературного института, который в 1937 году руководил управлением театров. Про него рассказывали, что когда он пришел в Большой театр в кожанке, и тут балеринка какая-то мимо него прошла, а он видный такой был мужик, сказала: "О, вы будете у нас служить?" Он достал большой маузер, положил на стол и сказал: "Это вы будете у меня служить." И в мою бытность он был ректором литературного института. Я была, к сожалению, каким-то образом меня распределили в его мастерскую, он был театральный как бы критик, хотя ничего, кроме пьесы Афиногенова "Машенька", он, по-моему, не читал в своей жизни. И счастье мое состояло в том, что я на первом же курсе родила близнецов, сыновей, и ко мне сразу стали относиться, как к придурочной. Ну, она всегда с коляской, у нее один болеет, другой болеет. Поэтому меня отправили в мастерскую Розова, и все сказали: ну, понятно теперь, с этой ничего не получится, ну, пусть уж она учится, раз здесь. Мои дети подрастали, все гуляли по крышам, а я, значит, с коляской, в которой два бойца такие, потом они начали ходить и все время делали подкоп под памятник Герцену, о чем признались мне уже во взрослом возрасте.
КОВАЛЕВСКИЙ: А зачем?
АРБАТОВА: Такая была сверхидея. У них была идея, пока я сдаю зачет┘
КОВАЛЕВСКИЙ: Свалить его?
АРБАТОВА: Да. Там памятник же стоит в литинституте, и они тихо подходили каждый раз и тихо копали. Их засекли в какой-то момент. И поэтому для меня литературный институт, во-первых, – масса унижений, потому что мне все время говорили: такой плохой студентки не было за всю историю литературного института.
БАТИНОВА: А, вообще, другие были другого уровня что ли, высокого уровня?
КОВАЛЕВСКИЙ: Или все были идеологически подкованы?
АРБАТОВА: Да не в этом дело, поймите. У вас рождаются на первом курсе две ляльки. И вы все время прибегаете с пачкой каких-то больничных, говорите: я не успела, я не смогла, я сдам потом, и так далее. А потом наступил юбилейный год литинститута, я в него защищала диплом, а со мной еще учился на курсе самое серьезное имя в современной поэзии – Александр Еременко, наверное, вам небезызвестный. И я помню, что прибегает Вишневская, и говорит: "Так, быстро причесалась, быстро косметику смыла, волосы в хвостик, сейчас приедет телевидение снимать, а то у нас на весь юбилейный курс ни одного гения." Я говорю: "Инна Александровна, я же самая плохая студентка, вы же мне каждый раз чего-то не ставили." Она говорит: "Ну, ты хотя бы трезвая, потому что Саша уже никакой." И таким образом я получила диплом, сдала госэкзамены. На госэкзаменах я помню, что Еременко тоже пришел, и как-то он тоже был не очень трезв. Мы его как-то по щекам побили, кофе дали выпить из столовского буфета и втолкнули его в аудиторию. Через некоторое время он оттуда выпадает, язык лыка не вяжет, мы думаем √ все. Он говорит: "Сказали, что без пиджака нельзя." Мы надели на него пиджак, втолкнули, и поскольку он был гением, ему тоже там госы поставили.
КОВАЛЕВСКИЙ: А при поступлении в литературный институт нужно было быть комсомольцем или не обязательно?
АРБАТОВА: Вы знаете, дело в том, что москвичи, если они были не блатные, в литературе существовало такое племя, оно называлось жеписы, дописы и мудописы, может быть, вы знаете. Жены писателей, дочери писателей, мужья дочерей писателей, дописы еще именовали писдочки – писательские дочки. Они могли, они все получали там от литфонда дачи, квартиры, все эти потомки писателей, которые густо до сих пор сидят по всем СМИ, и говорят: мы все росли в писательском детском саду, потом они все поступали в литинститут, все на дневное. А как бы ты ни был талантлив, если ты не был, не входил в эту касту, то ты учился на заочном. Поэтому формально я ходила на дневные семинары, но, как не блатная я вынуждена была учиться на заочном, и тоже с комсомолом дело спокойно совершенно прошло. А там, глядишь, и перестройка.
БАТИНОВА: Нужно же было издавать работы, нужно было доказать свои способности?
АРБАТОВА: Да, дикий, совершенно страшный творческий конкурс. И я первый год еще, учась на философском факультете, поступала на поэзию, и, естественно, не прошла, потому что поэзия была такой очень густо идеологической.
КОВАЛЕВСКИЙ: Наверное, все было густо идеологическое.
АРБАТОВА: Нет, ребята, тут надо понимать, потому что в поэзию брали людей, которые писали про БАМ, это называлось "паровозы". У меня есть такая любимая история про то, как я сижу и на машинке "Олимпия" печатаю свои стихи на конкурс литературного института, на Арбате, лето, окна открыты, творческий конкурс, надо сдавать, ну, не лето, май-июнь. Заходит ко мне Гриша Остер, который впоследствии стал классиком из нашей компании. Говорит: "Что ты делаешь?" Я говорю: "Я опять готовлюсь." Он говорит: "Дура, что ли? Ты не поступишь без "паровозов", давай поступай на отделение драматургии, как я учусь, поступишь к Инне Александровне Вишневской и к Розову, а им все по фигу, жива ты, умерла ты, год прошел, зачет по творчеству поставили и гуляй."
КОВАЛЕВСКИЙ: Простите, а что такое "зачет по творчеству"? Творчество – это предмет, я так понимаю?
АРБАТОВА: Есть творческая мастерская в любом творческом вузе. Зачет по творчеству – вы должны были написать, ну, хотя бы одну пьесу за год, ее принести. И смотрели: вам есть, что тут делать или нет. Но поскольку я была мать близнецов, и Розов все время говорил: "Вы разберитесь, вы многодетная мать или писатель." То я писала полнометражную пьесу 60 страниц, но чтобы никто не мог меня выгнать, потому что у меня и здесь хвосты, и там хвосты. Я же говорю, я таким образом и стала феминисткой, что везде меня притесняли, потому что я женщина, потому что я рожаю иногда, потому что я беру больничные и так далее. И зачет по творчеству означал, что вы переведены на следующий курс. Но для поступления вы должны были пройти очень жестокий творческий конкурс. Ну, если там было 100, может быть, больше человек на место, потому что на драматургию, я помню в том году, набирали всего 3 человек.
БАТИНОВА: Да вы что?
АРБАТОВА: Да, поэтов берут много обычно, потому что там несколько мастерских. И сейчас мои те самые ребята, с которыми я поступала, кого-то я видела давно, кого-то недавно┘ Одна моя бывшая подруга, у нее немножко поехала крыша на деньгах и стала крупным деятелем в области недвижимости, и насколько я знаю, сейчас живет под чужими документами, чтобы ее не пристрелили, с драматургией было закончено, она вернулась в реальную жизнь. А второй – Андрей Красильников, он чего-то иногда пишет, но, по-моему, он был председателем ассоциации то ли бадминтона, то ли еще чего-то, что-то там с мячиком летало. И я тоже ушла из драматургии, потому что, сейчас, правда, два киносценария написала только что, об этом можно поговорить, потому что это подлое совершенно дело, потому что ненавидим мы режиссеров, которые уродуют текст, артистов, которые не способны его выучить.
БАТИНОВА: А сейчас же к драматургам по-другому относятся или так же?
АРБАТОВА: Да нет, всегда последние люди на театре.
БАТИНОВА: Но все кричат: нам не хватает хороших сценариев, чтобы снимать хорошие фильмы.
АРБАТОВА: И тогда кричали, потому что лень разуть глаза и, как говорила одна критикесса в мое время театральная, ничего не изменилось, она говорила: "Ты чего, думаешь, я буду читать твои пьесы, я лучше за этот вечер кофточку свяжу."
КОВАЛЕВСКИЙ: Отлично. А что изменилось, вы имеете представление о том, что сейчас происходит в литературном институте, какие условия поступления?
АРБАТОВА: Позор там полный. Я когда узнала, что они сделали отделение платное для новых русских, только ходи, плати и ходи, такой позор.
БАТИНОВА: То есть, творческих конкурсов уже нет, не нужно доказывать, что ты способен?
АРБАТОВА: Нет, он для нормальных, а рядом – пожалуйста.
КОВАЛЕВСКИЙ: А что доказывать, если ты каждый семестр 5 тысяч долларов приносишь? Это не доказательство?
АРБАТОВА: Абсолютно.
КОВАЛЕВСКИЙ: Мария, и все это время параллельно вы были хиппи?
АРБАТОВА: Нет, ну, как, хиппи можно быть пока ты не отягощен ничем. Хиппи я была гораздо раньше, лет с 15 и пока лет в 20 не родила детей, потому что уже как-то образ изменился на социально ответственное материнство.
БАТИНОВА: Ты не можешь быть матерью и хиппи?
АРБАТОВА: Ну, по крайней мере, нормальной матерью не можешь быть. Я видела людей, которые продолжали оставаться в этом жанре. Я, когда была в Христиании, знаете, эта хипповская деревня в Дании знаменитая, я их просто всех возненавидела, я бы у них у всех детей отобрала. Едет какая-нибудь обкуренная девка, у нее на велосипеде такая корзина и в ней трое детей, один черненький, другой желтенький, третий зелененький.
БАТИНОВА: После фестиваля?
АРБАТОВА: Нет, они там все вместе, она просто не помнит, от кого рожала. И она при этом такая обдолбанная, и она может с ними и под автомобиль заехать, и куда угодно. Мне кажется, что все-таки свобода любого хиппи кончается там, где начинается свобода его ребенка.
КОВАЛЕВСКИЙ: Мне очень интересно про движение хиппи понять, что это такое, кто они такие и чего они преследуют? Какие задачи ставят перед собой?
АРБАТОВА: Смотрите, сейчас Сукачев снял фильм "Дети солнца", по-моему, называется.
БАТИНОВА: "Дом солнца".
АРБАТОВА: "Дом солнца". Я его не видела, я не помню, он младше меня, по-моему, может быть, и старше. Я его, не могу сказать, что я его помню по системе, дело в том, что люди так давно не виделись, что иногда они только на передачах памяти хиппи говорят: а помнишь, я такой был. Ну, мы же уже все старенькие. Ну, в принципе, в Москве появилась некая генерация людей, потому что ведь такой протест против советской власти выражался в совершенно разных формах, в форме того, что все занимались адюльтером круглосуточно, потому что сюда она не могла сунуться. Разврат был такой, ребята, какого сейчас не снилось даже близко. Я только что писала у себя в блоге в Интернете, что я приехала на днях из Питера, там праздновалось 70-летие Севы Новгородцева, и как раз начальник ансамбля "Добрые молодцы", в котором Сева играл, вспоминал, как Сева занимался лечебным голоданием. Тогда вся творческая элита занималась лечебным голоданием.
КОВАЛЕВСКИЙ: А Сева ведь до сих пор занимается этим.
АРБАТОВА: Сева, вообще, ничего не ест, он прозрачный, но зато красивый. Нет, лечебным голоданием в смысле так по 30 дней. У меня просто первый муж был такой, он тоже был артист, и это была тоже такая, на самом деле, – медицина запрещает, а мы будем. Там были формы протеста самые причудливые. Я помню, был сезон, когда все девушки не носили бюстгальтеров, в вуз не надевали, и учебная часть приходили и проверяли. Был период, когда люди вдруг летом начали ходить босиком в метро, их перестали пускать. Мы чего только не делали, чтобы показывать всякие вещи. И хиппи – был тоже такой стихийный протест, потому что, на самом деле, эти люди внешне были маркированы по-другому, они одевались не так за это, просто, потому что они стояли и тусовали в таких культовых местах, труба была около метро "Проспект Маркса". Потом был этот проход до памятника Юрию Долгорукому, потом была улица эта, которая называлась "стрит", сочинил один мой приятель по хиппи: "со стрита на квадрат и с квадрата на стрит, вам это что-нибудь говорит?" И подъезжали менты, всех грузили, кидали, как дрова, везли в милицию.
КОВАЛЕВСКИЙ: Били, стригли?
АРБАТОВА: Нет, не стригли, били еще как, но в этот момент ты должен был психологически оказаться сильней их, потому что мы все знали, что у них юридически нет ничего, у них есть только вопли, что мы из вас сделаем нормальных строителей коммунизма. И поэтому всякие языкастые типа меня, говорили: права человека, радио "Свобода", как ваша фамилия, сейчас я напишу министру, Брежневу.
КОВАЛЕВСКИЙ: Ах, радио "Свобода", сейчас мы тебе покажем свободу.
АРБАТОВА: Нет, нет, они тут же пугались, потому что этот баланс сил в Москве был непонятный. Кроме того, непонятно было, кем ты можешь оказаться, чьей дочкой, в основном, там была среда такая. То есть, если ты не был обкуренный, если ты был нормальный, вменяемый, то, в общем, ты мог построить с ними отношения и даже не сильно получить по морде.
КОВАЛЕВСКИЙ: Мария Арбатова у нас сегодня в гостях. Интереснейшая беседа происходит здесь, в эфире на радио ╚Маяк╩. Мария, хочется про хиппи все-таки вас допытать. Чем отличалось движение хиппи тогда? И следите ли вы за тем, что происходит сейчас? Есть ли они вообще, настоящие хиппи? Нужно ли людям такое движение?
АРБАТОВА: Ну, вы знаете, все равно движение хиппи, которое было в моей молодости, это был русифицированный вариант. И вот такие хипповские поселения, которые были на Западе, все вот эти дети-цветы, которые организовывались в какие-то структуры такого отдельного общежития, социализированного, но такого антисоциального, у нас быть не могли, потому что эти хиппи все равно где-то куда-то ходили, за исключением полных маргиналов. А маргиналы, они могут и не хиппи быть. Вот я спокойно совершенно училась, кто-то работал, и все это базировалось вокруг двух таких культовых фигур, такой был Юра Солнце (его фамилия настоящая Юрий Бураков), который как бы себя назначил хозяином системы. Никто не понимал, что такое система. Это двор такой был: ну так, система подо мной, ты в системе, а ты не в системе. И все это было совершенно непонятно, потому что на самом деле каждый туда приходил за своим. Я-то вообще была маленькой девочкой еще. Но почему я была в этой тусовке? Потому что еще я училась в школе юного журналиста, а она находилась рядом как раз с проспектом Маркса. И мы такие были как бы выше своей среды романтические герои, мы все косили под студентов, хотя еще были школьниками. И, естественно, ходили вот к этим, которые уже были так одеты. И мы потихонечку тоже переодевались в тертые джинсы, кипятили польские штаны в уксусе, чтобы они были в пятнах, вязали маечки, одевали фенечки. Но вот так получилось, что к этому моменту я была такой владелицей метров 40-50 на Арбате, в самом как бы сердце страны, и у меня там был такой вот мой собственный салон Маши с Арбата. И поэтому все знали меня как Машу с Арбата, что и стало впоследствии псевдонимом. То, что моя простая русская фамилия Гаврилина существует объективно по паспорту, никого не интересовало. Поэтому я даже первую публикацию подписала как Арбатова, и все сказали: о, мы поняли, чувиха, что это ты! Что касается Юры Солнышка, то я теперь уже по взрослости понимаю, что он, конечно же, имел какие-то отношения с гэбухой. Вокруг него фокусировалась вся вот эта среда. Конечно, она вся была просчитана и прострелена.
КОВАЛЕВСКИЙ: Вами же должен был кто-то управлять, следить за вами.
АРБАТОВА: Вы знаете, нет, это отчасти миф, потому что – а что следить-то? Ну, одеваются как придурки┘
КОВАЛЕВСКИЙ: Ну как что? Просто элементарно чтобы быть в курсе дела, чем там эти придурки занимаются.
БАТИНОВА: О чем говорят, да.
АРБАТОВА: Ну да. Но, вы знаете, даже когда у меня были мини-квартирные выставки и приходило человек 20, мои соседи по коммуналке вызывали, естественно, ментов из 5-го отделения милиции. Но мы, поскольку мы не были такими вот диссидентами с получаемыми оттуда деньгами и так далее, то, в общем-то, такие малолетние придурки. Вот попадутся они ментам, они их побьют. Не попадутся – ну что с них страшного? Я могу сказать, что даже мне в университет не сообщали.
КОВАЛЕВСКИЙ: О приводах, да?
АРБАТОВА: Ну, это не приводы были.
КОВАЛЕВСКИЙ: А как это называлось тогда? Все равно же появился – и сразу там какая-то бумага в институт.
АРБАТОВА: Нет, нет, нет, никогда! Привод – это если ты там что-то сделал противоправного. А у них не было юридической базы. Вот что они должны были написать? Мы поймали эту козу, потому что у нее джинсы с бахромой, на майке написано ╚Секс пистолз╩ или на сумке нарисован, вышит Джон Леннон? Что они напишут-то? Приводов-то не было, это была чистая психологическая атака: выстоят – выстоят, не выстоят – не выстоят. Но я говорю, что все люди из моей вот этой компании, они все потом как бы стали социально состоятельными людьми, потому что они учились держать удар. И вообще молодой человек должен быть нонконформистом. Я очень спокойно реагировала, когда мои сыновья стали панками, когда они ходили в пугающем просто человечество виде.
КОВАЛЕВСКИЙ: Правда?
АРБАТОВА: Да. Мой сын Павел, который сейчас модный психотерапевт, прогрессионный терапевт, один из немногих в России, у него был такой прикол: когда он получал паспорт в 16 лет, он выбрил себе половину головы, а на второй половине были длинные волосы.
КОВАЛЕВСКИЙ: Красавец!
АРБАТОВА: Значит, 1977 года рождения. Он пришел получать паспорт, там менты, конечно, у них отвисла челюсть. Они сказали: так, ты совсем, что ли, вообще, что ли, уже? Он сказал: так, покажите мне, пожалуйста, инструкцию. Хотя он был еще такой, 16 лет┘ Его сняли так. Потом даже была статья в ╚Московском комсомольце╩, там был Павел Александрович Мирошник (мой сын), Махмуд Эсамбаев в папахе и какая-то тетка, которая не сняла платок, кавказская. Вот три были героя такие.
КОВАЛЕВСКИЙ: Три экстремала.
АРБАТОВА: Ну, не экстремала, а три человека, которые сказали: а покажите мне документ. А второй сын, он тогда учился в РГГУ на культуролога-музееведа, у него были выкрашены в белый волосы, и такой стоял ирокез страшный. Они ходили в коже, в булавках, были музыкантами, рок-музыкантами. Но я понимала, что это как-то совершенно нормально.
КОВАЛЕВСКИЙ: Временное явление, да?
АРБАТОВА: Да. И сейчас они абсолютно┘
КОВАЛЕВСКИЙ: Вот прислали СМС-сообщение из Ростовской области: ╚Советские хиппи – это были дети партосов, партработников, они просто с жиру бесились, просто выпендривались╩. Ваш комментарий?
АРБАТОВА: Не совсем. Отчасти это было правильно. У меня мой отец умер, когда мне было 11 лет, я была абсолютно как бы к этому моменту уже не номенклатурная дочка, заступиться за меня было некому. Были дети и партосов, были дети и просто из таких семей, в которых они позволяли себе это. Тут было, наверное, 50 на 50. Кто-то действительно бесился с жиру. Другой вопрос, что дети из семей, где все говорилось вслух, они больше могли себе позволить это. Я сейчас как раз вспомнила, что на самом деле ведь у меня же есть старая пьеса, она называется ╚Сейшен в коммуналке╩, в которой описан как бы такой хипповский сейшен, и сейчас она почему-то поставлена опять в Питере, и они там пишут в Интернете – чуть ли не культовый спектакль. Музыку к нему написал Чиж, и называется это не так, называется это ╚Мне не хватает свободы╩. И меня что потрясло, что вот нынешние студенты – Датешидзе, кажется, фамилия этого режиссера, он взял курс театральный, поставил с ними, – в Интернете я читаю, что они как бы, во-первых, про все это понимают, хотя, в общем-то, уже нету советской власти, против которой мы бунтовали. С другой стороны, чего-то не понимают. Но у них какие-то другие формы того же самого проживания себя молодыми, попытки как бы состояться в протестной энергетике. Как говорил Поль Валери, ╚человек, который не бунтовал в юности, в старости не сможет командовать даже пожарной машиной╩. И это, в общем, нормально.
БАТИНОВА: Как-то так, да, бунтовать в юности.
АРБАТОВА: И это, в общем, нормально. Если ваш ребенок в 12 лет вас не посылает на три буквы, бегом бегите к психологу, потому что, значит, вы помешали ему нормально развиваться.
БАТИНОВА: Знаете, Евгения написала нам на форуме о том, что она играет в спектакле по вашей пьесе ╚Сейшен в коммуналке╩.
АРБАТОВА: А, вот это оно и есть, в Питере.
БАТИНОВА: И она пишет о том, что с удовольствием прочитала все ваши пьесы. ╚И какой же надо было быть смелой, чтобы так откровенно писать! Спасибо вам╩.
АРБАТОВА: Ну, насчет смелости не знаю, уже как бы в мое время за это не сажали. Но вот были мы сейчас в Питере, к сожалению, не поймали никого из этого спектакля, там жара еще больше, там просто город на военном положении.
БАТИНОВА: Скажите, а вот психоаналитическое подполье, это было в то же время, когда вы учились?
АРБАТОВА: Нет, это было значительно позже, я уже была такой тетенькой-драматургом, уже писала пьесы, которые не ставили, а в основном даже запрещали. Потому что, чтобы пьеса была поставлена, на первой странице должна была печать Главлита стоять: ╚разрешено к исполнению╩. И хотя у меня там не было призывов к свержению советской власти, но вот у меня были пьесы, которые по 15 лет лежали. А психоаналитическое подполье, скажем так, оно оформилось таким великим человеком для истории нашего психоанализа, фамилия была Кравцов. Их первым таким большим делом был выезд на армянское землетрясение. Когда вдруг они приехали, и к этому моменту же уже забыли все, что в России был психоанализ, который отстреляли примерно к 1926 году, всех отстреляли. До этого у нас было психоаналитическое отделение, которое было вторым после Германии и Австрии. Руководили им Отто Юльевич Шмидт и его жена Вера. Ну, об этом можно отдельную передачу делать. И приехали тогда люди вот эти, стихийные психоаналитики подпольные, и начали брать детей после землетрясения и работать с мамами. Тогда это было страшно непонятно вообще такой психологии по Выготскому (такие все правильные там, наши школы психологические), почему это они работают не с ребенком, а с мамой. С мамой поработали – ребенок не заикается. И с этого момента они начали. Ну вот я еще когда обучалась, еще все это был полуквартирный вариант, когда приезжал западный человек, читал лекцию, обучал технологиям консультационным, мы платили ему по 10 долларов (уже доллары появились), а потом уже начали делать официальные такие семинары. Я помню, много семинаров было в Ганнушкина, собирались уже, психиатры хотели понять, что происходит, и собирался весь определенный круг. А теперь уже, слава богу, люди получают дипломы психоаналитиков, но все равно, ребята, страна настолько больна, что ее лечить, лечить еще не в одном поколении.
КОВАЛЕВСКИЙ: Мария, расскажите, пожалуйста, что на сегодняшний день представляет из себя Союз писателей? И рвутся ли молодые писатели, как раньше, в Союз писателей? И нужен ли он писателям?
АРБАТОВА: Смотрите, вот все очень активно обсуждают, как Никита Михалков (как бы так выразиться нормативно, чтобы не засудили вашу передачу) приватизировал все пространство Союза кинематографистов. Все говорят: ой, кошмар, позор, безнравственно, гибель всего┘ В Союзе писателей это все произошло гораздо раньше (кстати, с помощью его папаши), по-тихому и очень четко. Вы говорите: как там Союз писателей? Я на это могу спросить: который? У нас шесть союзов писателей. Каждый клочок своей собственности облизывает, сосет и никому не дает.
КОВАЛЕВСКИЙ: За что там борьба-то?
АРБАТОВА: За бабло, за пространство, за помещения, за литфонд. Никакой власти, там уже нет этого слова, ни власти, ни литературы.
КОВАЛЕВСКИЙ: Нет, ну хорошо, я могу понять, я даже знаю, допустим, дом Союза писателей в Москве.
АРБАТОВА: Не один, там их два.
КОВАЛЕВСКИЙ: Ну хорошо, два. Вот она, собственность, вот оно, бабло. А что еще?
АРБАТОВА: Так оно и всё. ╚Сатана там правит бал╩┘
КОВАЛЕВСКИЙ: И все? Так в этом дело, вот в этих двух домах?
АРБАТОВА: Нет, посмотрите, вот мы с вами зарегистрируем сейчас Союз писателей здесь, все вчетвером, придем и скажем: значит так, где наша собственность, где наша часть партийного золота?
КОВАЛЕВСКИЙ: Ну вот здесь, мы же ее зарегистрировали, здесь все, вот это наше.
АРБАТОВА: Вот смотрите, есть два союза писателей московских: писателей Москвы, в котором я состою, в котором единственном состоят все классики как бы такие, и московский. Союз писателей Москвы и Московский союз писателей. Разница в чем? Мы про союз писателей поговорим отдельно, потому что это тема отдельного романа.
КОВАЛЕВСКИЙ: Это правда. Мария, спасибо вам огромное. К сожалению, мы не успели задать вам огромное количество вопросов, которые у нас есть. Потому что получается так: что ни вопрос, то действительно тема для отдельной передачи. В любом случае огромное вам спасибо за то, что пришли к нам, за увлекательные воспоминания, истории. И я надеюсь, что эта наша встреча не последняя на ╚Маяке╩.
АРБАТОВА: ОК!
БАТИНОВА: Спасибо большое.
Слушайте аудиофайл.