19.11.2013 18:00
О премьере фильма "Трудно быть богом" на Римском кинофестивале слушать скачать
в гостях: Антон Долин

 

КУЗИЧЕВ: Представляем вам Антона Долина, кинокритика. Антон расскажет нам об одном из самом загадочных…

ДОЛИН: Событий на земле.

КУЗИЧЕВ: …мероприятий. Не за всю историю, конечно, а за последнюю тысячу лет.

ПОЛЯКОВ: Эпиграфом, Антон, два вопроса: как на самом деле называется фильм, и это стоило того, чтобы ждать 14 лет?

ДОЛИН: Итак, я вернулся несколько дней назад с Римского фестиваля, который на этих выходных, собственно говоря, закончился, где состоялась наконец мировая премьера фильма Алексея Германа, фильма, над которым он действительно работал 14 лет. А вообще – сейчас я расскажу эту предысторию трогательную, может, не все из вас знают, - вообще он работал над ним практически всю жизнь. Фильм по повести, или же роману, братьев Стругацких «Трудно быть богом», фильм, который несколько раз менял название за время работы, благо работал над ним Герман и вся его огромная съемочная группа действительно много лет. Фильм, который назывался сначала «Трудно быть богом», потом ему придумали хитроумное название «Что сказал табачник с Табачной улицы», потом фильм назывался «История…», а потом – «Хроника арканарской резни». Мне это название за счет его брутальности и вообще такой ужасности как раз очень нравилось, и оно очень соответствовало, собственно говоря, сути того, что на экране. Но потом все-таки изменили снова на «Трудно быть богом». Это привело к бесконечным разговорам о том, что опять переиначили Германа, что он умер – и посмертно за него фильм назвали так, как он не хотел. Потому что он действительно всю жизнь пытался уйти от этого названия...

КУЗИЧЕВ: Почему?

ДОЛИН: Дело в том, что в этом фильме… С самого начала он был другой, чем книжка. И чем больше проходило времени (а роман, я напомню, 1964 года, тогда был издан), тем больше менялся окружающий мир.

КУЗИЧЕВ: Это очень символично, потому что наша радиостанция, как ты помнишь, появилась тоже в 1964 году, где мы сейчас рассказываем о наконец вышедшем фильме по этой книжке.

ДОЛИН: Да. Я не знаю, в чем именно символизм, почему это называется так, а не просто совпадение, но пусть будет символизм. Что ж. Не увидеть бы в этом чего-нибудь чрезмерно мрачного, потому что и книжка-то довольно жуткая, если вспомнить, а фильм-то жутче в сто раз. В общем, Герман хотел от этого всего уйти, но у нас недавно был в гостях и на «Маяке», и на «Вестях» Леонид Ярмольник, он сказал, что разговаривал с Алексеем Юрьевичем, когда тот лежал уже в больнице, насчет заголовка и вроде бы его убедил действительно назвать это все «Трудно быть богом». Тем более что неофициально фильм для всех фанатов, для всех, кто ждал его, назывался всегда именно так. Так что вернулись к исходной формуле.

А теперь история о том, почему так было долго и почему многое изменилось (что изменилось, потом я подробно расскажу). Потому что мне действительно эта предыстория кажется очень интересной. Мы все знаем про Германа, что культовый режиссер, один из самых великих и самых необычных в советское время. Его уже первый фильм, положенный сразу на полку, «Проверка на дорогах» - это был замечательный фильм, на очень смелую тему, очень необычно сделанный, и фильм, который, что довольно все-таки странно даже для полочного кино, абсолютно выдержал эту проверку временем. Он же те же самые 14-15 лет пролежал на полке, и когда он вышел в перестройку, уже так не снимали, уже было много фильмов про войну – разных, смелых. Вышло к тому моменту «Иваново детство», «Восхождение», чего только не было. Тем не менее «Проверка на дорогах» произвела колоссальное впечатление. Его фильмы, видимо, до такой степени были авангардными, то есть в прямом смысле слова опережающими время, что даже попытки советской цензуры их задержать на полке не приводили к тому, что фильмы устаревали и переставали быть нужными или интересными, – наоборот, они дозревали, как вина (как сказано в одном хорошем стихотворении), до своей поры.

Интересно, что мы знаем Германа как человека, снимавшего исключительно правдивое, даже его называют как бы документальным почти, хотя это было игровое, кино про Советский Союз. «Проверка на дорогах» и «Двадцать дней без войны» – два фильма о войне. Фильм «Мой друг Иван Лапшин» – о 30-х годах, милиции, борьбе с бандитизмом. Фильм «Хрусталев, машину!», сделанный уже в постсоветское время, - о смерти Сталина, 1953 годе, деле врачей. То есть это все документальные события, двадцатый век. И вдруг какая-то научная фантастика про средневековье, Стругацкие – это кажется какой-то, честно говоря, дичью. Так вот самое в этой дичи интересное то, что до того, как Герман сделал фильм «Проверка на дорогах», он собирался делать фильм «Трудно быть богом».

В том самом 1964 году он прочитал повесть, ему она очень понравилась. Он познакомился с братьями Стругацкими, они жили в одном и том же городе Ленинграде. Познакомились, подружились и решили написать сценарий. Несколько лет писали, очень многое переделали – Стругацкие в этом смысле не были догматиками, кто помнит фильм «Сталкер», помнит, насколько это далеко от «Пикника на обочине». Написали сценарий, и боялись, конечно, что не дадут ему зеленый свет. Принесли его в Госкино, везде, куда полагается. Зеленый свет дали, сказали: ребята, снимайте, всё нормально.

Если вы помните «Трудно быть богом», изначально это, конечно, история о страшной средневековой планете, которую можно воспринять как своеобразную злую пародию на Советский Союз, с одной стороны. С другой стороны, там в центре – счастливый, настоящий советский, коммунистический человек из будущего, который приехал туда, чтобы планету как-то улучшить.

САВЕЛЬЕВ: Но это финт, или это задумка?

ДОЛИН: Я думаю, что есть и то и другое. С одной стороны, была необходимость в каком-то эзоповом языке, чтобы сказать, как там вокруг все страшно, с другой стороны, вера в коммунистическое будущее очень сильно отвечала идеалам пятидесятых-шестидесятых годов…

КУЗИЧЕВ: Да, абсолютно. Более того, если почитать Стругацких внимательно, видно, что они никогда не изменяли себе, они совершенно искреннее, мне кажется, писали…

ДОЛИН: Но книги у них были всё мрачнее и мрачнее все следующие.

КУЗИЧЕВ: Мрачнее, да…

ДОЛИН: Но это не относится к «Трудно быть богом».

КУЗИЧЕВ: Не относится. Но вспомни хрестоматийное «Понедельник начинается в субботу». Ведь общая тональность совершенно недвусмысленно говорит о том, что при всей иронии отношение однозначное: позитивное и с большой надеждой, с большой светлой, искренней надеждой. Вот, мне кажется, Стругацкие в этом все.

ДОЛИН: Это все так. И сама идея людей, несущих прогресс, людей из советского счастливого будущего, это все-таки идея Стругацких. Но случилось такое, что в очень неудачный момент они эту заявку подали. Было б это на год раньше – и всё было бы в порядке. А может быть, прошло бы на пару лет позже. Но дело в том, что в ту секунду, когда где-то в верхах читали этот сценарий, который уже был в общем-то одобрен, был 1968 год и советские танки вошли в Прагу. И история о том, как туда, где царят серые, всегда приходят черные, и о том, как меняется режим за счет переворота с умеренного на совсем уже фашистский, стала выглядеть не как пародия или даже притча, а как злобный антисоветский пасквиль.

Герман в этот момент отдыхал где-то на югах, и ему пришла телеграмма: можешь забыть об этом навсегда. И в этот же день он познакомился со Светланой Кармалитой, которая стала его женой впоследствии, соавтором сценария и человеком, который, когда Герман уже ушел из жизни, заканчивал за него фильм «Трудно быть богом». Таким образом, этому проекту, резюмирую, 45 лет…

И дело не в том, что Герман к нему, скажем, вернулся сейчас, вовсе нет. Он собирался к нему возвращаться сразу после окончания СССР. Перед «Хрусталев, машину!». Был сценарий все еще, были еще живы оба брата Стругацких, и казалось, ничто уже не препятствует. Тут выяснилось – тогда были с правами авторскими всякие сложные истории, – что, оказывается, какой-то немецкий человек по фамилии Флайшманн где-то в Праге, что ли, или в Германии уже снимает фильм «Трудно быть богом». С Филиппенко в роли дона Рэбы, есть такой фильм…

КУЗИЧЕВ: Да ты что?

ДОЛИН: И все так расстроились за Германа, говорят: старик, ну ты снимай свой, если хочешь. Но он не хотел, конечно, кто бы захотел такое? Он даже съездил, говорит, на эти съемки, режиссер, говорит, человек совершенно не злой, конечно, он ничего не знал об этом всем. Как мне говорил Алексей Юрьевич, презрительно говорил: ну, там, конечно, декорации они ему построили – такое Птушко. В общем, там, по всей видимости, оно именно и было. И проект опять, значит, ушел.

КУЗИЧЕВ: Антон, скажи, а есть в истории кино что-нибудь сопоставимое в смысле длины, так сказать, замысла и производства?

ДОЛИН: Я такого не знаю. Я не знаю ни одного такого прецедента. Это действительно фильм, об истории которого – фильм, я не говорю сейчас о самом Германе, прекрасном режиссере, состоявшемся, хоть и снявшем всего пять фильмов, но зато каких, - но об истории этого фильма можно написать огромный том увлекательного, почти детективного романа. Потому что это действительно огромное количество судеб людей, которые жили, умирали с мечтой о том, чтобы это осуществить, и оно не осуществлялось.

Короче говоря, «Хрусталев, машину!» Герман снимал, я совершенно точно это знаю, как свой последний фильм, это должен был быть фильм-воспоминание о его отце. И, кто видел «Хрусталева», это действительно очень жесткое зрелище, в центре там сцена смерти Сталина, конечно, это символическая сцена смерти как таковой. Это такой фильм-завещание, фильм-финал, фильм – распад кинематографического языка, для многих вообще невыносимый. Тем не менее, когда Герман его снял, он понял, что отступать ему некуда и бежать уже некуда, и он сказал: а давайте все-таки сделаем «Трудно быть богом». И вот тогда, в 1999 году, в те времена, в которые, как вы понимаете, ни больших бюджетов у нас не было, ни проката в новой России не было никакого, он запустил эту картину. В нулевом году он начал ее снимать, он снимал ее семь лет.

САВЕЛЬЕВ: До этого какой-то отснятый материал был или вообще ничего не было?

ДОЛИН: Ничего не было. И сценарий переписали опять. Но самое главное, надо было найти актера. По слухам, было очень много актеров, но Герман их по этическим причинам не хотел называть, которые должны были в тех, старых версиях играть дона Румату. Вы помните историю: это должен быть благородный рыцарь, и в то же время землянин, и в то же время он практически сын бога, потому что он неуязвим с разными земными фишками - там у него есть рубаха пуленепробиваемая…

ПОЛЯКОВ: Он супергерой, в общем, такой.

ДОЛИН: Как бы, да. Но он не супергерой, он - Штирлиц. Он знает, что он супергерой, но про него не все об этом догадываются. В принципе, он должен как бы маскироваться под местного аристократа, который тоже рыгает и блюет, лапает местных дам и ведет в общем дикую жизнь.

КУЗИЧЕВ: Дикую аристократическую жизнь.

ДОЛИН: Именно так. Изначально, по-моему, Рецептера хотели взять на эту роль, тогда, в 1960-х. В общем, были какие-то питерские интеллигентные актеры. Сейчас выбрали Леонида Ярмольника, что стало, конечно, отдельным поводом для сомнений во вменяемости режиссера и вменяемости всего проекта, потому что Ярмольник, ну все мы к нему прекрасно относимся, но как бы понимаем, что это артист легкого жанра по преимуществу, у которого серьезных ролей особенных в кино нету, потому что кто ему такие роли доверит? Тут–то не просто серьезная роль, а роль сверхконцептуальная. Но это, конечно, с другой стороны, метод Германа, он это делал практически в каждом своем фильме.

КУЗИЧЕВ: Вспомни Миронова в «Мой друг Иван Лапшин».

ДОЛИН: А до этого! «Проверка на дорогах» - Ролан Быков, совершенно драматическая роль, центральная. А потом «Двадцать дней без войны» – пара, трагическая влюбленная пара - Людмила Гурченко и Юрий Никулин, клоун и актриса кабаре и мюзикла. И абсолютная, стопроцентная органика. И, конечно, Миронов - лучшая его роль, я уверен, в «Лапшине». Вот это был его метод: взять комика, скомороха, шута и превратить его в трагическую фигуру, но с каким-то комическим странным, гротескным как бы призвуком, который есть и на подкорке у зрителя, и у самого этого актера, пусть даже он этого не играет, но это ощущается как какой-то ореол вокруг него. И надо сказать, что – при всем моем уважении ко всем людям прекрасным, которых я перечислил, – мне кажется, что самая удивительная трансформация произошла именно с Ярмольником. Я не удивлялся, когда ко мне подходили итальянские коллеги, французский один коллега, американца я одного видел, с ним говорил, – и они говорили: «Это невероятный актер! Что он еще играл?»

САВЕЛЬЕВ: «Цыпленок» у него был.

ПОЛЯКОВ: В КВНе он сидит.

ДОЛИН: Да. То есть непонятно, что отвечать. Ну, была у него роль серьезная в фильме Тодоровского, да, «Мой сводный брат Франкенштейн». Но, честно говоря, всё, что он пытался делать или делал серьезно, перед этой картиной действительно меркнет. Это роль всей жизни в прямом смысле слова. Она невероятно сложная, и технически в том числе, то есть он там и рубится на мечах, и копается в какой-то грязи, и есть сложнейший постановочный план один, длится 10 минут, и он весь на Ярмольнике, который что-то делает. Сверхкрупные планы, когда там глаз и кусок носа, и ты должен быть абсолютно естественен, никакого не должно быть наигрыша, все должно быть настоящее. И все должно совпадать со звуком и с голосом тоже. В общем, я не знаю, как они этого с Германом добились, но эффект (для человека, который знает немножко о карьере Ярмольника) невероятный. Это действительно вдруг откуда-то берется великий артист, которого не существовало. И он вроде человек уже не юный совсем…

КУЗИЧЕВ: А вот, кстати, по поводу «не юный». Если в 1999 году начались съемки, а закончились когда, в 2013-м?..

ДОЛИН: Нет, съемки закончились в конце 2006 года. И дальше пошли работы по постпродакшену и озвучанию (последние четыре года). Четыре года шло озвучание, был простой там год или полтора, были периоды, когда по полгода очень сильно болел Герман. Потом, работа со звуком… Если опять же вы помните «Лапшина» или «Хрусталева», именно эти фильмы, там же звук – это такая настоящая звуковая симфония, там какие-то есть реплики, которые произносят второстепенные персонажи, их почти не слышно…

КУЗИЧЕВ: Вполголоса, на заднем плане.

ДОЛИН: Да, да. Но дело в том, что для Германа… Это мы этого не слышим и просто сидим в зале бесимся – опять не слышно ничего, надо звук бы погромче! А он-то не так… Сначала он тратил несколько недель на то, чтобы записать эту реплику, а потом тратил еще несколько недель на то, чтобы ее не было слышно. И это для него тоже было важно, чтобы было как в настоящей жизни. Ему ничего не было жалко выкидывать из того, что он делал, и материала было количество совершенно грандиозное. И всё это привело к парадоксальным последствиям, это звучало бы очень смешно, если б не было так трагично. За 14 лет работы над фильмом огромное количество людей, принимавших в нем участие, умерли. Сначала умер оператор, великий оператор Владимир Ильин, который снимал до этого «Хрусталева», действительно мэтр, каких мало. Он умирал от рака, и Герман рассказывал какие-то страшные истории, как он висел на этом кране, снимая, он не хотел уходить с площадки… Он не смог доснять фильм до конца, и появился Юрий Клименко, выдающийся оператор, который завершал фильм. Тут два оператора, в какой-то момент они вместе работали, но, в общем, разные операторы, один взгляд одного режиссера – это разница довольно шизофреническая, которая потрясающе чувствуется. Потому что там ряд кадров снят – помните, у Руматы в романе, у него на лбу есть обруч с камнем, на самом деле это не камень, а камера? – вот там есть сцены, снятые с точки зрения этой камеры. То есть там нет операторских красивостей, там как бы камера слежения внутри средневекового мира, документальный фильм, снятый изнутри средневековой таверны, или рынка, или какого-то просто болота. И мы не видим героя - мы видим вдруг его перчатку латную, его сапог: это он едет на коне. В другие моменты это как будто бы другая, чья-то еще камера слежения. Чья - мы уже не представляем. А потом вдруг – раз – общий план, мы видим какую-то красивость, какой-то залив, он уже леденеет. Уже начало зимы, сыпется снег, очень-очень красиво. Потом уходит куда-то камера, и мы понимаем, что на это смотрел на самом деле Румата, на берегу сидящий на коне. Сначала мы этого не понимаем.

КУЗИЧЕВ: То есть, ко всему прочему, это изощренная технически работа?

ДОЛИН: Изощренная - не то слово. Она сложнейшая, и невозможно поверить в то, как это было сделано в отечественных условиях вообще.

КУЗИЧЕВ: С ума сойти…

САВЕЛЬЕВ: История этого фильма тянет на историю многих. Антон правильно сказал, это сага. Хотя фильм еще только-только в феврале, по-моему, появится у нас на экранах?

ДОЛИН: Фильм появится только в феврале, и то точной даты нету. Ориентировочно это первая половина февраля, 6-е или 13-е число. Но на самом деле все должны понимать, кто заинтересован в этой теме, что здесь уже никто специально время не тянет. Наоборот, пытаются правообладатели (там есть несколько человек, есть «Ленфильм», есть собственно авторы фильма, есть продюсер его – такой Извеков, есть прокатчик Максим Кузьмин), они все должны между собой договориться, найти оптимальный формат выхода фильма на экран, те кинотеатры и сети, которые согласятся поставить это не только на сеанс 9.20 утра и 1.25 ночи. И надо что-нибудь придумать. У меня были свои, например, мысли, я их подавал авторам. Мне кажется, что вообще такой фильм неправильно выпускать на 50, 100 или 200 копиях, а в каждом городе, который в этом будет заинтересован, правильно было бы в идеале взять один кинотеатр, не маленький, не на 200 мест, и там только этот фильм показывать с утра до вечера. С пленки желательно, а не с DCP. И мне кажется, что в каждом большом городе точно найдется публика для того, чтобы этот прокат принес что-нибудь.

КУЗИЧЕВ: Антон, ты говоришь: такой фильм… Ты можешь одним словом его охарактеризовать? Хороший?

ДОЛИН: Одним словом я могу сказать – великий. Великий не то же самое, что хороший.

КУЗИЧЕВ: Понимаю.

ДОЛИН: То есть мне он кажется очень хорошим, но что такое хороший фильм? Это фильм, о котором большая часть людей, которые его посмотрят, скажут слово «хороший». Мне кажется, что это не тот случай. И консенсус тут имеет значение. То есть он не имеет значения для исторического будущего фильма, это редкий фильм (думаю, таких очень мало было с 2000 года), снятый в России, который войдет в историю кино совершенно точно. Через сто, через двести, через пятьсот лет, если человечество к тому моменту вообще будет еще живо, я убежден, что этот фильм будут изучать. Железно. Как и вообще творчество Германа, мне кажется, что этот фильм, как один из самых его авангардных, изучать будут. Но что такое хороший фильм для публики, особенно сейчас в России, которая все-таки, не будем этого скрывать, подсажена на иглу развлекательного коммерческого кинематографа, который и собирает больше всего денег?

КУЗИЧЕВ: Нет, я, конечно, имел в виду твое мнение. Потому что то, что считает публика хорошим, это, знаешь, пугает.

ДОЛИН: Еще раз говорю: великий. Великий и хороший - не совсем то же самое. Хороший фильм - это фильм, в котором есть некое, скажем, совершенство абсолютное. В этом фильме очень много несовершенства, которое идет от его невероятной экспериментальности, авангардности в самом возвышенном смысле слова. (Что было и в фильме «Хрусталев, машину!».) И опять же, если меня спросят про Френсиса Форда Копполу – я пытаюсь какие-то аналоги просто найти, чтобы было понятно, они, конечно, все очень приблизительные, - вот меня спросят, какой хороший фильм у Копполы? Я скажу: «Крестный отец» очень хороший фильм. А фильм, например, «Апокалипсис сегодня», который я считаю гораздо более крутым, я не уверен, что про него можно сказать слово «хороший», - это великий фильм. В нем есть огромное количество каких-то странностей, каких-то алогичностей, еще чего-то, но все вместе выходит за рамки нашего представления о получении удовольствия, даже интеллектуального, замечательного удовольствия в кинозале. Получить удовольствие от фильма Германа «Трудно быть богом» можно одним-единственным способом, на мой взгляд, очень благородным: это удовольствие преодоления. Не преодоления сна или усталости, вовсе нет. Совершенно не скучный фильм, там все время что-то происходит на экране, бурлит и так далее. Но в нем очень много отвратительного, в нем очень много откровенного, в нем очень много очень сложного для понимания, то есть нужно реально с наморщенным лбом все это смотреть, вглядываться в экран - от чего люди абсолютно отвыкли. А самое главное то, что (притом что это черно-белое трехчасовое кино, в котором огромное количество всяких вещей: там есть голые тела, экскременты, матерщина какая-то средневековая и всё, что великому произведению искусства, по русскому представлению о величии, как бы не пристало) это всё порождает невероятно дискомфортное, хотя очень интересное ощущение, как раз совершенно современное для кино, несмотря на то что это черно-белое всё, интерактивности, вовлеченности тебя в это. Я уже сказал, что это снято как бы камерами слежения. Ты находишься внутри этой скверны, этого средневекового жуткого, кажется, что вонючего, и ты как будто можешь его пощупать, мира. Он не отстраненный, это даже не какая-нибудь «Игра престолов» – люди смотрят «Игру престолов» по всему миру, им нравится страшное, грязное средневековье, где всем отрезают головы, кого-то насилуют, они получают от этого удовольствие…

САВЕЛЬЕВ: Это компьютерная игра – «Игра престолов».

ДОЛИН: Совершенно верно. Мне нравится «Игра престолов» совершенно по-другому. Конечно, художественный уровень сравнить невозможно. Но там ты сидишь у себя, в своем комфортном мире, а на экране кто-то кому-то отрезает головы – и пусть, это вид развлечения все равно. Фильм Германа какой угодно, он очень увлекательный, но он антиразвлекательный. То есть в нем ничего не сделано для того, чтобы вас развлечь. Более того, когда вдруг герой начинает, Румата в исполнении Ярмольника, как-то юродствовать, корчить рожи, над кем-то издеваться, ты ощущаешь себя не развлекаемым, а, наоборот, как-то неуютно поеживаешься, потому что вокруг – ад. Это действительно, как написали многие западные рецензенты, незнакомые со Стругацкими, с первоисточником, больше всего это похоже на ад. Совершенно конкретный ад. Ад, изображенный Иеронимусом Босхом, например, на картине «Сад земных наслаждений» или Брейгелем на каких-то своих картинах…

КУЗИЧЕВ: А судя по наличию Руматы, это вообще тот самый случай с Орфеем, который спускается в ад.

ДОЛИН: Да, совершенно верно. Он немножко Орфей, он немножко Штирлиц, он немножко Ланцелот из «Дракона» Шварца, то есть человек, который пытается изменить мир к лучшему, а мир не хочет меняться – это история еще и об этом. Потому что все-таки в книжке Стругацких говорилось, что вот есть какие-то миры, которые не могут и не хотят измениться, но мир Земли–то уже изменился.

Тут есть одно принципиальное отличие от книжки сюжетное. Я его сейчас раскрою. Потому что на самом деле сценарий уже опубликован, об этом все написали. Это очень важное изменение. Румата в конце не возвращается на Землю. То есть, когда происходит резня, убийство и кошмар, после этого Румату в книжке отправляют на Землю лечиться, а тут он остается там, потому что теперь, после этого, наконец-то он стал таким же, как они - те, кто вокруг. И эта разница между ним – богом, земным человеком, у которого есть этика представлений о добре и зле, и ими – дикарями, которые ее не знают, эта разница наконец преодолена. Всё. Он – с ними. Он – такой, как они. И это очень страшный вывод о том, что никакой прогресс, никакая история невозможны.

И это ужасно интересный вывод, потому что Герман, который всегда говорил о недавнем прошлом, говорил о вчерашнем дне, о сталинском времени, о 30-х годах, о войне – и предполагалось, что он говорит с безопасной дистанции сегодняшнего дня, – здесь он, наоборот, обращается в абстрактное прошлое, то есть в средневековье, через обращение к такому же абстрактному будущему, когда люди смогут летать на космических кораблях. А в результате они обнуляются, прошлое и будущее, и получается некое настоящее, в котором мы живем. Сколько там, в этом фильме, ненамеренных аллюзий на сегодняшнюю Россию, и вообще на сегодняшнее состояние мира - не передать. Почему аллюзии ненамеренные? Потому что съемки были завершены в 2006 году. А вещи там рифмуются с тем, что происходит в 2012-м и 2013-м. И это совершенно поразительный факт, это знак, конечно, колоссального таланта автора – то, до какой степени он угадывает происходящее.

00:00
00:00
</>